Эдуард Сероусов – Воронка Эриды (страница 1)
Эдуард Сероусов
Воронка Эриды
Часть I: Воронка
Глава 1. Край воронки
Локация: «Вольфрам», мостик → подход к Узлу Эриды POV: Рен Ситковская Время: День 1 экспедиции (прибытие)
Торможение длилось четырнадцать часов.
Рен Ситковская сидела в командном ложементе, вжатая в его контуры полуторной перегрузкой, и слушала корабль. Не приборы – сам корабль. Вибрация термоядерного факела передавалась через конструкцию, через стальной каркас ложемента, через набивку, через лётный комбинезон и дальше – в позвоночник, в зубы, в основание черепа. Низкочастотный гул, похожий на урчание гигантского животного. Полгода назад, при разгоне от орбиты Цереры, этот звук казался бодрящим, обещающим. Теперь – просто болел.
Полтора g. Немного – для человека, выросшего на Земле. Изматывающе – для тела, шесть месяцев прожившего в невесомости. Рен чувствовала каждый свой килограмм. Шестьдесят три, если верить последнему замеру Обианг, и она не верила: мышечная масса при длительной микрогравитации тает, как жир с горячей сковороды, никакие тренажёры не спасают. Шестьдесят три кило помноженные на полтора – это девяносто четыре с лишним. Девяносто четыре килограмма, которые давили на поясницу, на рёбра, на глаза. Мир виделся слегка размытым по краям – перераспределение жидкости, ничего опасного. Просто неприятно.
Мостик «Вольфрама» был тесным, утилитарным, без единой декоративной линии. Четыре ложемента полукругом, обращённые к массиву дисплеев. Никаких иллюминаторов – военный корабль не тратит массу на прозрачность. Всё, что нужно видеть, – на экранах. Сейчас экраны показывали телеметрию торможения: скорость относительно Узла, расход рабочего тела, температуру магнитных катушек двигателя, прогнозируемую точку выхода на орбиту. Цифры ползли вниз, и каждая единица скорости, съеденная факелом, стоила массы – гелия-3, дейтерия, – которую невозможно восполнить за шестьдесят семь астрономических единиц от ближайшей дозаправки.
Фукуда считала.
Рен не оборачивалась – в ложементе под перегрузкой это было бы неудобно и бессмысленно. Но она слышала характерный ритм: щелчок, пауза, щелчок, щелчок. Фукуда работала с тактильным интерфейсом, перебирая колонки расходов, и звук её пальцев по панели был таким же фоном мостика, как гул вентиляции.
– Капитан, – сказала Фукуда, не отрываясь от экрана. – При текущем профиле торможения мы выйдем на расчётную орбиту через шесть часов сорок минут. Остаточная delta-V после выхода – 420 метров в секунду. Это на 14 процентов ниже планового минимума.
– Причина.
– Коррекция на восемнадцатом часу разгона, четыре месяца назад. Микрометеоритное отклонение. Компенсация стоила 38 метров в секунду сверх бюджета.
Рен помнила тот момент. Среди ночи – если можно назвать ночью условную тьму дежурного освещения – тряска, сигнал столкновения, перерасчёт курса. Тридцать восемь метров в секунду. Число, которое ничего не значит, если ты стоишь на земле, и очень много значит, если ты в шестидесяти семи а.е. от ближайшего хранилища топлива. Тридцать восемь метров – это один манёвр уклонения. Или два дня на стационарной орбите. Или разница между «мы можем вернуться» и «нам придётся экономить всю дорогу обратно».
– Принято. Пересчитай профиль орбитального поддержания. Хочу знать, сколько дней мы можем стоять у объекта при 420.
– Уже считаю, – сказала Фукуда. – Пожалуйста, дайте мне десять минут.
«Пожалуйста.» Фукуда была единственным человеком на борту, который использовал это слово в рабочем контексте. Не из вежливости – из принципа. Ая Фукуда верила, что дисциплина начинается с языка, и что корабль, на котором люди перестают говорить «пожалуйста», уже на полпути к бардаку. За шесть месяцев полёта Рен так и не решила, раздражает её это или восхищает.
Дисплей навигации мигнул: обновление. Бортовой ИИ скорректировал модель торможения, учтя последние два часа работы двигателя. Красная кривая подползла чуть ближе к зелёной – расхождение с планом сокращалось. Хорошо. Рен привычно скользнула взглядом по остальным панелям: жизнеобеспечение (норма, CO₂ на верхней границе допустимого – ожидаемо при перегрузке, экипаж дышит тяжелее), энергетика (реактор на 74% мощности, остаток на торможение), связь (автоматический буфер, последний пакет с Земли – 9 часов назад, задержка 6 часов 42 минуты, ответ на их предпоследний рапорт).
Шесть часов сорок две минуты. Если бы Рен сейчас крикнула «Помогите!» – крик долетел бы до ближайшего ретранслятора на орбите Нептуна через два часа, оттуда до Цереры – ещё четыре. Ответ – столько же обратно. К тому времени, как кто-то услышит, проблема либо решится, либо убьёт.
Это был первый урок пояса Койпера: ты один. Решения принимаешь сам. Последствия тоже – сам.
За четыре часа до выхода на орбиту Рен отстегнулась от ложемента, преодолевая тупую боль в пояснице, и перебралась к станции наблюдения. Перегрузка начала снижаться – двигатель выходил на последний этап торможения, и полтора g медленно оседали к единице. Тело благодарно расправлялось. Суставы хрустели – негромко, обыденно. Рен было сорок семь, и её тело вело подробный учёт каждого года, проведённого в переменной гравитации.
Станция наблюдения – два экрана и тактильная панель – отображала всё, что бортовые сенсоры видели впереди по курсу. Рен потянула пальцем шкалу масштаба, и пустота раздвинулась.
Пояс Койпера не был тем, чем его рисовало воображение. Никакого «пояса» – никаких камней, теснящихся бок о бок, как на иллюстрациях в учебниках. Пустота. Абсолютная, неразбавленная пустота на миллионы километров в каждую сторону. Солнце отсюда было яркой звездой – самой яркой, да, но звездой, не диском. Тени не отбрасывало. Света не давало. Температура за бортом: минус двести тридцать по Цельсию, плюс-минус десять. Царство льда и камня, в котором объекты размером с континенты прятались в темноте, как монеты на дне океана.
Узел Эриды на экране выглядел как ничто.
Рен увеличила масштаб. Перекрестие сенсоров указывало на точку, которую система пометила зелёным маркером – целевой объект, конечная точка шестимесячного перелёта, причина существования этой экспедиции. В оптическом диапазоне – ничего. Тёмный объект на фоне тёмного космоса. Альбедо ниже пяти процентов. Двенадцать километров в поперечнике – крупный, по меркам Койпера, но недостаточно крупный, чтобы впечатлить на расстоянии.
Она переключила режим. Инфракрасный.
И объект появился.
Неяркое пятно, чуть теплее фона. Мало – едва заметный градиент на шкале ложных цветов, оранжевый на краю синего. Но для объекта в двести тридцати градусах ниже нуля, на расстоянии шестидесяти семи а.е. от Солнца, без видимого источника энергии – необъяснимо. Тело такого размера и состава должно быть мёртвым, промёрзшим, неотличимым от любого обломка. А оно было теплее. На четырнадцать градусов теплее.
Четырнадцать градусов.
Рен смотрела на пятно и вспоминала брифинг в штабе Европейского командования, три года назад. Проектор, полутёмный зал, голос аналитика. «Объект обнаружен тридцать лет назад автоматической станцией «Геспер-7». Аномальный изотопный профиль зафиксирован двадцать два года назад дистанционным масс-спектрометром. Термальная аномалия подтверждена независимыми наблюдениями шестнадцать лет назад. Происхождение – неизвестно. Природное формирование – исключено с вероятностью 99.97%.»
Тридцать лет. Тридцать лет человечество знало, что в поясе Койпера лежит нечто, чего не должно существовать. Тридцать лет анализировало спектры, строило модели, спорило на конференциях, засекречивало результаты и рассекречивало их снова. Три года готовило экспедицию. Шесть месяцев летело.
И вот он. На экране. Тёплый.
Рен выдохнула. Двинула пальцами по панели, сохраняя данные в журнал наблюдений, и обнаружила, что костяшки побелели. Она разжала пальцы. Вдох. Выдох. Привычка – на Церере она научилась контролировать собственные руки раньше, чем научилась контролировать страх.
– Фукуда.
– Слушаю.
– Объект на ИК. Термальная аномалия подтверждена. Плюс четырнадцать к ожидаемому фону.
Щелчки прекратились. Фукуда повернула голову – едва заметно, в рамках, допустимых ложементом.
– Это внутри прогнозируемого диапазона?
– Нет. Прогноз давал плюс три-пять. Это – четырнадцать.
Пауза. Потом – снова щелчки, быстрее.
– Фиксирую в журнале. Капитан, разрешите рекомендацию?
– Давай.
– Выход на орбиту – по плану. Но радиус – увеличить до ста километров вместо расчётных сорока. До получения данных пассивного сканирования.
Рен подумала две секунды. Сто километров вместо сорока – это больше delta-V на поддержание орбиты, меньше разрешение сенсоров, но втрое больше времени на реакцию, если объект преподнесёт сюрприз. Фукуда считала так, как Рен думала: сначала безопасность, потом – всё остальное.
– Принято. Сто километров. Обнови профиль.
За два часа до выхода на орбиту мостик ожил.
Рен отдала команду на общий сбор ключевых офицеров: Фукуда уже здесь, Хисаши – из лаборатории, Дельгадо – из тренажёрного отсека, Обианг – из медблока. Пятеро в пространстве, рассчитанном на четверых. Дельгадо стоял, упершись плечом в переборку, потому что свободных ложементов не было, и его это, кажется, устраивало. Ему не нравилось сидеть, когда можно стоять. Не нравилось стоять, когда можно двигаться.