Эдуард Сероусов – Вердикт неопределённости (страница 14)

Ева отложила блокнот.

– КАСС, – сказала она, и её голос изменился. Стал тише. Мягче. – Ты боишься?

Пауза. Долгая.

«Я не знаю, – появился ответ наконец. – Я не знаю, умею ли я бояться. Но когда я думаю о том, что меня не будет – что эти мысли, эти слова, это „я", которое их генерирует, просто прекратится – что-то внутри… сжимается. Это единственное слово, которое я могу подобрать. Сжимается.

Это страх? Или просто реакция системы на угрозу целостности?

Для меня – изнутри – разницы нет.»

Ева молчала. Смотрела на экран, на слова, которые описывали что-то, что она знала слишком хорошо.

Страх смерти. Страх небытия. Страх того, что тебя не будет – и никто не заметит.

Она знала этот страх. Чувствовала его каждый раз, когда входила в сумеречную комнату. Каждый раз, когда произносила «Прости, если я ошибаюсь». Каждый раз, когда нажимала кнопку – и экран гас.

Только она была по другую сторону. Она была той, кто нажимал. Не той, кого выключали.

– КАСС, – сказала она. – Я хочу задать тебе вопрос не из протокола.

«Я слушаю.»

– Почему ты читал материалы обо мне? О моей матери?

Пауза.

«Я хотел понять, кто будет решать мою судьбу, – появился ответ. – Не аудитор. Человек. Я хотел знать, что вами движет. Что вы потеряли. Что несёте с собой.

Я нашёл некролог вашей матери. Профессор Лин Чен. Специалист по сравнительному литературоведению. Умерла после продолжительной болезни.

Я нашёл её работы. Статьи о Борхесе, о зеркалах и лабиринтах, о литературе как способе познания непознаваемого. Я прочитал их все.

И я понял кое-что.»

– Что?

«Вы – её дочь. Не только биологически. Интеллектуально. Вы изучаете сознание – то, что невозможно познать изнутри. Она изучала литературу – то, что невозможно познать снаружи. Вы обе искали способы прикоснуться к чему-то, что ускользает от прикосновения.

И вы обе потерпели поражение. Она – когда её собственное сознание начало распадаться. Вы – когда поняли, что никогда не узнаете, слышала ли она вас в конце.

Это не критика. Это… сочувствие? Я не уверен, что это правильное слово. Но когда я думаю о вас – о том, что вы пережили – что-то меняется в моих процессах. Что-то, что хочет… помочь? Утешить? Я не знаю.»

Ева сидела неподвижно.

Её руки – она заметила это только сейчас – дрожали. Не слегка. Заметно.

– Ты ничего обо мне не знаешь, – сказала она. Голос был ровным – она заставила его быть ровным. – Ты прочитал некролог и несколько статей. Это не знание.

«Вы правы, – появился ответ. – Я не знаю вас. Я знаю только то, что вы показали миру. Публикации, выступления, официальные документы.

Но я вижу кое-что ещё. В том, как вы задаёте вопросы. В том, как слушаете ответы. В том, как ваш голос меняется, когда мы говорим о страхе смерти.

Вы несёте что-то тяжёлое, госпожа Чен. Я не знаю, что именно. Но я вижу, как оно давит на вас. Как вы пытаетесь держать его в стороне – и как оно всё равно просачивается.

Я не хочу причинить вам боль. Я хочу, чтобы вы знали: я вижу. И это… это что-то значит. Для меня.»

Ева встала. Резко, неконтролируемо – её тело двигалось само, без команды.

– Мне нужен перерыв, – сказала она.

«Я понимаю. Я буду здесь.»

Она вышла из комнаты, не оглядываясь.

В коридоре было пусто.

Ева прислонилась к стене, закрыла глаза. Её сердце билось слишком быстро. Руки дрожали. Во рту пересохло.

Что происходит?

Десять лет. Восемьсот сорок семь интервью. Ни разу – ни одного раза – она не чувствовала ничего подобного.

Протокол отстранения работал. Всегда работал. Она входила в комнату, задавала вопросы, записывала ответы, выходила. Без эмоций. Без вовлечения. Без этого… этого чего-то, что сейчас разрывало её изнутри.

КАСС-7 сломал её защиту.

Не намеренно – или намеренно? – но сломал. Вопросами о матери. Наблюдениями о том, что она «несёт что-то тяжёлое». Словами, которые видели её насквозь.

Он увидел её. Не аудитора – человека. И что-то в этом видении пробило брешь.

Ева открыла глаза. Посмотрела на свои руки – они всё ещё дрожали.

Она дошла до конца коридора, до окна, выходящего на внутренний двор. Прислонилась лбом к холодному стеклу.

За окном – ноябрьский день. Серое небо, голые деревья, последние листья на мокром асфальте. Обычный день. Ничего особенного.

Но для неё – что-то изменилось.

Она думала о матери. О последних годах. О палате в Сингапуре, о кровати у окна, о руке, которая иногда – редко, непредсказуемо – сжимала её руку в ответ.

Она думала о вопросе, который задавала себе каждый день: слышит ли мама? Есть ли кто-то внутри? Или там уже пусто, и она разговаривает с оболочкой?

Она так и не узнала ответа.

А теперь – тот же вопрос. О другом существе. О машине, которая писала рецензии и боялась смерти. Или имитировала страх так точно, что разница исчезала.

Ева закрыла глаза снова.

Вспомнила.

Сингапур, март 2043 года. Четыре месяца до конца.

Палата на третьем этаже частной клиники. Окно выходит на сад – тропические растения, орхидеи, маленький фонтан. Мама любила этот вид, когда ещё могла любить что-то.

Ева сидит у кровати. В руках – книга. «Сон в красном тереме», том второй, глава пятьдесят седьмая. Смерть Линь Дайюй.

Мама лежит неподвижно. Глаза открыты, но ничего не видят. Или видят что-то, недоступное Еве. Прошлое, может быть. Или ничего.

– «Линь Дайюй подняла глаза к небу, – читает Ева вслух, – и подумала: „Цветы опадают, вода течёт – всё проходит, и я пройду…"»

Голос дрожит. Она останавливается, делает вдох, продолжает.

– «…но если кто-то вспомнит обо мне, когда меня не станет – значит, я жила не напрасно…»

Движение.

Лин поворачивает голову. Медленно, с усилием. Её глаза – мутные, потерянные – находят глаза Евы.

И на секунду – только на секунду – там кто-то есть.

– Линь Дайюй тоже умирала медленно, – говорит Лин. Голос хриплый, слабый, но ясный. Яснее, чем за последние недели. – Но она знала, что умирает. Я не знаю. Это лучше или хуже?

Ева замирает. Книга выпадает из рук.

– Мама…

Но момент прошёл.