Эдуард Сероусов – Вектор из будущего (страница 17)
Труба протекала уже третью неделю.
Томаш лежал на спине в тесном техническом коридоре секции D-4, вглядываясь в переплетение трубопроводов над головой. Фонарь на лбу высвечивал ржавые потёки на стыке – медленное, упорное разрушение, которое не остановить латками и герметиком. Нужна была замена всего узла, но бюджет, бюджет, всегда этот чёртов бюджет.
Он провёл пальцем по металлу. Холодный, влажный, шершавый от коррозии. На станции всё медленно умирало – трубы, провода, уплотнители, люди. Вопрос времени.
Мысль пришла сама собой, без приглашения. Он отогнал её, сосредоточившись на работе. Нанёс ещё один слой герметика, подождал, пока схватится. Временное решение, но большего он сейчас предложить не мог.
– Рох! – Голос Клауса донёсся откуда-то из-за угла. – Ты там живой?
– Живой. – Томаш выбрался из технического коридора, отряхивая комбинезон. – Залатал. На месяц хватит, если повезёт.
– А если не повезёт?
– Тогда модуль затопит, и у нас будут проблемы посерьёзнее.
Клаус хмыкнул. Он стоял у входа в коридор, держа в руках планшет с графиком ремонтов.
– Секция E-7 – следующая в списке. Вентиляция барахлит.
– Когда не барахлит?
– Резонно.
Они пошли по коридору бок о бок – двое техников в синих комбинезонах, несущих на плечах груз станции. Томашу нравилась эта работа – простая, понятная, честная. Труба течёт – почини. Провод искрит – замени. Вентилятор гудит – смажь или выброси. Никакой квантовой неопределённости, никаких векторов из будущего. Только причина и следствие в правильном порядке.
– Как Лена? – спросил Клаус, не глядя на него.
Томаш споткнулся о порог. Чуть не упал, удержался о стену.
– Нормально.
– Нормально? – Клаус остановился, повернулся к нему. – Томаш, я видел её на группе поддержки. Она не выглядит «нормально».
– Ты ходишь на группу поддержки?
– Иногда. Слушаю. – Клаус пожал плечами. – Ты не ответил на вопрос.
Томаш прислонился к стене. Металл был холодным сквозь ткань комбинезона.
– Она… изменилась, – сказал он наконец. – После того, как стала… ты знаешь.
– Ретроградом.
– Да.
Слово прозвучало тяжело, окончательно. Томаш до сих пор не привык произносить его применительно к Лене. Его жена. Его умная, сильная, контролирующая всё жена – теперь плакала без причины и вздрагивала от его прикосновений.
– Как именно изменилась? – спросил Клаус.
Томаш закрыл глаза.
Она отдалялась. Медленно, незаметно, как вода сквозь трещину в трубе. Утром – поворачивалась спиной, когда он просыпался. Вечером – садилась на другой конец комнаты, смотрела в планшет, не говорила ни слова. Ночью – лежала рядом, но словно за стеклом, недоступная, далёкая.
Он пытался дотянуться до неё. Приносил чай, готовил ужин, спрашивал о работе. Она отвечала односложно, улыбалась механически, а в её глазах было что-то… что-то, чего он не понимал и боялся понять.
– Она смотрит на меня, – сказал он, – и плачет. Не рыдает – просто слёзы текут. И она не объясняет почему.
Клаус кивнул медленно.
– Это… характерно. Для ретроградов. Эмоции без причины.
– Я знаю теорию. – Томаш открыл глаза. – Но когда твоя жена смотрит на тебя и плачет… теория не помогает.
Клаус положил руку ему на плечо – тяжёлую, тёплую.
– Она любит тебя, Томаш. Это не изменилось.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что она всё ещё здесь. – Клаус сжал его плечо и отпустил. – Пойдём. Вентиляция сама себя не починит.
Секция E-7 была одной из самых старых на станции – построена ещё в шестидесятых, когда ЦЕРН-3 только разворачивался. Трубы здесь были толще, стены – грубее, технологии – проще. Томашу нравилось работать здесь. Это напоминало о временах, когда космос был фронтиром, а не убежищем.
Он снял крышку вентиляционного короба и заглянул внутрь. Вентилятор крутился с неровным гудением – подшипник износился, нужна замена.
– Клаус, принеси ЗИП из третьего шкафа.
– Сейчас.
Томаш остался один в тишине секции. Только гул вентилятора и далёкий шум станции – бесконечная симфония, к которой он привык за тринадцать лет.
Тринадцать лет.
Он помнил, как прилетел сюда – молодой инженер с мечтой о звёздах. Лена была уже на станции, погружённая в свои квантовые загадки. Они встретились в оранжерее, через неделю после его прибытия. Она сидела на скамейке за грейпфрутовыми деревьями и читала что-то на планшете.
– Здесь занято? – спросил он.
Она подняла голову, и он увидел её глаза – тёмные, внимательные, словно сканирующие его на предмет ошибок.
– Свободно, – сказала она. – Но я не разговариваю.
– Отлично. – Он сел рядом. – Я тоже.
Они просидели в молчании почти час. Потом она сказала:
– Вы тот техник, который починил проектор в Цюрихе.
– А вы та учёная, которая паниковала из-за слайдов.
Она улыбнулась – впервые за время их знакомства.
– Лена Рох.
– Томаш. Тоже Рох, но это совпадение.
– Пока совпадение, – сказала она.
И он понял, что пропал.
– Томаш?
Голос Клауса вернул его в настоящее. Он стоял с запасным подшипником в руке, глядя на открытый вентиляционный короб.
– Да. Спасибо.
Он взял деталь и начал работать – снял старый подшипник, установил новый, проверил вращение. Руки делали привычное, а мысли уносились далеко.
Это было единственное объяснение. Единственная причина, почему она отдалялась, почему плакала, почему вздрагивала от его прикосновений.
Она узнала о болезни.
Медицинский отчёт лежал в ящике его рабочего стола – тонкий планшет с данными, которые он перечитывал каждый вечер.