Эдуард Сероусов – Вектор из будущего (страница 18)

«Новообразование в левом лёгком. Размер: 2,3 см. Локализация: верхняя доля. Предварительный диагноз: аденокарцинома, стадия IIA. Рекомендация: хирургическое удаление в специализированном учреждении на Земле. Прогноз при своевременном лечении: благоприятный».

Благоприятный. Такое мягкое, обнадёживающее слово. Как будто опухоль в лёгком – это просто неудобство, которое можно исправить.

Томаш обнаружил её случайно, три недели назад. Рутинный осмотр, который он откладывал полгода. Доктор Окойе была профессиональна и сочувственна – объяснила варианты, ответила на вопросы, предложила помощь в организации эвакуации на Землю.

Он не сказал Лене.

Сначала – потому что не знал, как. Потом – потому что она прошла процедуру облучения, и он не хотел добавлять ей тревоги. Потом – потому что она стала ретроградом, и всё изменилось.

А потом он начал замечать.

Как она смотрит на него – с болью, с тоской, с чем-то похожим на прощание. Как отворачивается, когда он входит в комнату. Как плачет, не объясняя почему.

Она знает, – решил он. Её предчувствие – оно о болезни. Она чувствует, что я умру, и не может мне сказать.

Это было логично. Это объясняло всё. И это было невыносимо.

Дождь в Варшаве пах озоном.

Томаш помнил это с детства – тяжёлые летние грозы, которые обрушивались на город внезапно, яростно, заливая улицы потоками воды. Он любил стоять у окна и смотреть, как молнии раскалывают небо, как капли барабанят по стеклу, как мир становится чистым и свежим после бури.

На станции не было дождя. Не было гроз, не было запаха озона, не было того ощущения обновления, которое приходило после ливня. Только искусственный свет, искусственный воздух, искусственная жизнь.

Иногда он скучал по дождю так сильно, что это становилось физической болью.

– О чём думаешь? – спросил Клаус.

Они сидели в столовой модуля «Эпсилон», обедая синтетическим белком с овощами из оранжереи. Вокруг гудели голоса – станция жила своей жизнью, не замечая двух техников в углу.

– О дожде, – сказал Томаш.

– О дожде?

– В Варшаве. Летние грозы. – Он покрутил вилку в пальцах. – Давно не видел настоящего дождя.

– Четырнадцать лет, – сказал Клаус. – Я считал. Последний раз был на Земле в семьдесят третьем, на похоронах матери. Шёл дождь.

– Мне жаль.

– Не жалей. – Клаус пожал плечами. – Она прожила хорошую жизнь. Умерла во сне, не мучилась. Что ещё можно желать?

Томаш не ответил. Он думал о своей матери – она умерла давно, ещё до его отъезда на орбиту. Рак. Тот же самый рак, который теперь нашли у него.

Генетика, – подумал он. Или просто невезение. Какая разница.

– Ты в порядке? – спросил Клаус.

– Да. Просто… задумался.

– Ты много думаешь в последнее время. – Клаус отложил вилку. – Томаш, я не буду лезть. Но если тебе нужно поговорить…

– Спасибо. – Томаш встал. – Мне пора. Смена заканчивается.

Он ушёл, оставив Клауса с незаданными вопросами.

Каюта встретила его тишиной.

Лена была там – сидела за столом, склонившись над планшетом. Её спина была напряжённой, плечи – сведены вместе. Она не обернулась, когда он вошёл.

– Привет, – сказал он.

– Привет.

Одно слово. Ни вопроса, ни приветствия, ни обычного «как прошёл день». Просто – «привет».

Томаш снял комбинезон, повесил его в шкаф. Прошёл к раковине, умылся. Всё это время он чувствовал её присутствие за спиной – напряжённое, отстранённое, чужое.

– Как твой день? – спросил он, вытирая лицо.

– Нормально.

– Что делала?

– Работала.

Односложные ответы. Раньше она рассказывала ему о своих исследованиях, о коллегах, о новых идеях. Теперь – «работала».

Он обернулся. Она всё ещё сидела за столом, не отрывая глаз от планшета.

– Лена.

– Да?

– Посмотри на меня.

Пауза. Потом она медленно подняла голову.

Её глаза были красными – она плакала. Недавно, судя по следам на щеках. И теперь смотрела на него с выражением, которое он не мог прочитать.

– Что случилось? – спросил он.

– Ничего.

– Ты плакала.

– Это… – Она отвела взгляд. – Это просто. Часть… того, что со мной теперь.

Ретрокаузальность, – подумал он. Предчувствия. Эмоции без причины.

Или с причиной, которую она не могла ему назвать.

– Лена, – сказал он, подходя ближе. – Мы должны поговорить.

Она вздрогнула. Он видел, как её плечи напряглись ещё сильнее.

– О чём?

– О том, что происходит. Между нами.

– Ничего не происходит.

– Неправда. – Он остановился в шаге от неё. – Ты отдаляешься. Уже три недели. Не смотришь на меня, не разговариваешь, вздрагиваешь от прикосновений. Что я сделал?

Она молчала.

– Лена, пожалуйста. – Он присел рядом с ней, на уровне её глаз. – Если ты что-то знаешь… что-то чувствуешь… скажи мне. Я хочу понять.

Она смотрела на него – и он видел, как в её глазах что-то ломается. Что-то, что она пыталась удержать.

– Я не могу, – сказала она шёпотом.

– Почему?

– Потому что… – Она закрыла глаза. – Потому что если скажу – станет хуже.

Она знает, – подумал он с уверенностью. Она знает о болезни и боится сказать.

Он хотел признаться. Хотел сказать: «Я знаю, что ты знаешь. Давай поговорим об этом». Но слова застряли в горле.