Эдуард Сероусов – Туннель (страница 4)

Обиечина сел на край стола напротив – не спрашивая разрешения, но и без агрессии. Просто как человек, который привык занимать пространство, которое ему нужно.

– Начнём с данных, – сказал он. – Финальные восемь секунд. Я читал предварительный отчёт – там написано «технический сбой». Вы написали что-то другое.

– Откуда вы знаете, что я написал?

– Дмитрий. – Обиечина чуть наклонил голову. – Вы написали файл анализа в 11:44. Он не был защищён. Наш аналитик просматривал систему в 12:30 – стандартный мониторинг по протоколу программы.

Стандартный мониторинг. Сорокин мысленно отметил это и убрал.

– Схлопывание инициировано внешним источником, – сказал он вслух.

– Да. Это ваш вывод. – Обиечина смотрел спокойно. – Расскажите мне, что это означает с точки зрения физики.

Сорокин посмотрел на оракул, потом на Обиечину.

– Это означает, что кто-то закрыл портал снаружи. Компрессия метрики в финальные 0,7 миллисекунды – нарастающая, не рассыпающаяся. Это не декогеренция. Это внешнее воздействие на топологию туннеля.

– Внешнее – значит, со стороны точки назначения?

– Не обязательно точки назначения. Со стороны первичной сети. Туннель, который мы открыли, – он не существовал сам по себе. Он использовал уже существующую топологическую структуру пространства-времени. ER=EPR – это не просто уравнение. Это означает, что пространство уже сложено. Мы воспользовались складкой. – Сорокин помолчал секунду. – Кто-то эту складку закрыл.

Обиечина не изменился в лице. Он выслушал это так, как выслушивают информацию, которую уже частично знали, но хотели услышать вслух.

– Кто-то, – повторил он.

– Я не знаю, что это, – сказал Сорокин прямо. – У меня данных на восемь секунд. Этого недостаточно.

– Но вы уверены, что это не ошибка оборудования?

– Да.

– И что Навроцки – не жив где-то в точке назначения?

Сорокин посмотрел на него.

– Нет, – сказал он. – Не жив.

Первый раз он произнёс это вслух.

Обиечина кивнул – коротко, без лишнего. Не соболезнующе. Принял как факт, который имеет значение для следующего шага.

– Тогда у нас есть работа, – сказал он.

Разговор занял три часа.

Сорокин рассказывал о физике. Обиечина слушал и задавал вопросы – правильные, конкретные, которые показывали: он не понимает физику, но понимает систему. Понимает, где задать вопрос, чтобы получить нужный ответ. Это было почти талантливо, и поэтому немного пугало.

Потом Обиечина открыл планшет и показал Сорокину документ.

Это был бюджет программы «Горизонт» за последние шесть лет.

Сорокин смотрел на цифры дольше, чем следовало. Потом перевернул страницу. Потом ещё одну. Там были не только деньги – там была инфраструктура. Объекты. Персонал. Технические группы. Параллельные разработки по маяковым системам, которые Сорокин не инициировал. Модификации его собственных чертежей криостатной камеры – тихие, аккуратные, без его ведома.

– Вы строили это параллельно, – сказал он.

– Мы готовились к применению, – ответил Обиечина. – Это разные вещи.

– Не совсем.

– Дмитрий. – Обиечина закрыл планшет. – Вы открыли дверь. Мы отвечаем за то, что через неё войдёт. Это честное разделение труда.

Сорокин мог бы возразить. У него было несколько возражений, каждое из которых было точным. Он не стал – потому что возражение не изменило бы ни одной цифры в том документе. Дверь была открыта. Инфраструктура была готова. Разделение труда произошло без его участия три года назад.

– Что вы хотите от меня теперь? – спросил он.

– Полетим в Неваду, – сказал Обиечина. – Там есть кое-что, что вам нужно увидеть.

Военный транспорт пах керосином и металлом.

Это был С-17 – большой, угловатый, без иллюминаторов в грузовом отсеке. Сорокин сидел на откидном сиденье вдоль борта и смотрел в никуда. Вейвей осталась в ЦЕРН – вместе с остальными, с протоколами расследования и с комнатой подготовки, откуда они так и не убрали запасной комбинезон Лукаша. Попеску улетел в Бухарест ещё ночью.

Обиечина занимал место напротив и просматривал что-то на планшете. Двое в штатском сидели у рампы. Четверо военных с кейсами – в хвосте.

И ещё – одна.

Сорокин заметил её раньше, чем услышал. Она вошла в грузовой отсек последней, за пять минут до взлёта, в рабочем камуфляже без знаков различия, с планшетом под мышкой и небольшим рюкзаком. Движения – без суеты, экономные. Она заняла место через три сиденья от Сорокина, открыла планшет, начала читать. Не посмотрела на него.

Гул двигателей набрал крейсерский режим и выровнялся. Сорокин смотрел в данные со своего ноутбука минут двадцать, потом поймал себя на том, что взгляд ушёл в сторону.

Она была темнокожей, с правильными аккуратными чертами, которые в сочетании с совершенной неподвижностью лица производили впечатление точно настроенного инструмента. Читала так, как читают рабочие документы, – без выражения, с редкими короткими отметками стилусом на полях. На Сорокина не смотрела.

Обиечина поднял взгляд от своего планшета.

– Майор Нвачукву, – сказал он. Не представляя – просто называя, как называют координату.

Женщина подняла глаза. Посмотрела на Обиечину. Потом – на Сорокина. Взгляд был профессиональным: быстрый, полный, без задержки на деталях. Оценка.

– Доктор Сорокин, – сказал Обиечина. – Майор Нвачукву будет командовать оперативной группой.

– Какой группой? – сказал Сорокин.

– Той, о которой мы поговорим в Неваде.

Нвачукву кивнула Сорокину коротко – не приветственно и не холодно. Так кивают, когда принимают к сведению информацию. Потом вернулась к своему планшету.

Сорокин посмотрел на Обиечину.

– Сколько людей знает о том, что произошло вчера?

– Достаточно, – сказал Обиечина. – И скоро будет больше. Поэтому – Невада.

Объект «Мохаве» не был нанесён ни на одну гражданскую карту.

Это был не укреплённый бункер – скорее технологический кампус, спрятанный в складках каменистой пустыни к северо-западу от Лас-Вегаса. Несколько корпусов из серого бетона, соединённых переходами. Солнечные батареи на крышах. Две параболические антенны. Периметр с видеонаблюдением, который выглядел рутинно ровно настолько, чтобы не привлекать внимания с воздуха.

Воздух здесь пах иначе, чем в Женеве.

В ЦЕРН запах озона был живым – почти тёплым, пронизанным холодом криосистем, как зима перед грозой. Здесь пахло кондиционированием, сухим воздухом пустыни и чем-то неуловимо казённым – запахом помещений, где люди работают под грифом секретности и перестают открывать окна. Сорокин вдохнул это и понял, что следующие несколько месяцев, скорее всего, будут пахнуть именно так.

Обиечина провёл его через два КПП и один сканирующий шлюз – биометрия, сетчатка, отпечатки, которые внесли ещё в аэропорту. Потом – длинный коридор с белыми стенами и серым полом, без единого окна. Потом – зал.

Сорокин остановился в дверях.

Зал был примерно вдвое меньше LHC-7, но плотнее – оборудование стояло так, будто его размещали с максимальной утилизацией каждого квадратного метра. Две криогенные камеры – меньше, чем его, но конструктивно схожие. Не копии: параллельная разработка, как он и думал. Другая компоновка криостата, другой тип сверхпроводящего контура. Результат: более компактный, менее мощный, зато транспортабельный.

– Вы его модифицировали, – сказал Сорокин.

– Мы адаптировали, – сказал Обиечина.

– Для чего?

– Для работы в полевых условиях.

Сорокин прошёл к ближней камере, присел, осмотрел соединения. Руки двигались привычно – читали оборудование как текст. Потом он выпрямился.

– Производительность около семидесяти процентов от оригинала. Параметр запутанности – максимум десять в двадцать второй степени.

– Достаточно для туннеля диаметром полтора метра.