Эдуард Сероусов – Туннель (страница 2)

На оракуле – первое отклонение. Маленькое. 0,003 g в точке назначения, направление – вертикальное. Туннель начинал формироваться.

– Параметр запутанности держится, – сообщил кто-то слева. – Девяносто девять девяносто восемь.

– Температура А – девять девять.

– Питание стабильно. Один девяносто восемь.

Данные текли ровно, как должны были течь. Сорокин слушал их краем сознания – основным слушал оракул. Именно гравиметр скажет первым, если что-то пойдёт не так. Быстрее любого другого датчика. Гравитационные волны распространяются со скоростью света – но метрические изменения при декогеренции фиксируются даже быстрее, потому что ты меряешь не волну, а деформацию самой среды.

Третий ключ.

Туннель открылся.

Сорокин увидел это не глазами – никакого зрелищного портала, никакого светящегося кольца. Только данные: оракул скачкообразно вырос до 0,87 g, потом устаканился на 0,91. Компрессия метрики в точке назначения – стабильная, ровная, красивая. Диаметр туннеля по гравиметрическим данным – 2,1 метра. Достаточно. Маяк в точке выхода – активен.

– Туннель открыт, – сказал он в микрофон. – Лукаш, твой выход.

– Вижу маяк. – Пауза – секунда, не больше. – Иду.

Через стекло Сорокин увидел, как Лукаш идёт к шлюзу. Ровно, без спешки, с той особенной походкой человека, который знает, что спешка не поможет. Он держал гравиметр в левой руке – чуть ниже пояса, экраном вверх, как учили. Правая рука свободна.

Шлюз.

Сорокин смотрел на оракул.

Вот момент, когда человек вошёл в туннель – не визуально, а по данным: компрессия метрики чуть изменилась, добавив нечёткий флуктуирующий сигнал на 0,03 g. Это масса человека в скафандре – восемьдесят семь килограммов, – взаимодействующая с топологией туннеля. Маленькое возмущение в большой системе.

– В туннеле, – сообщил Лукаш. Голос ровный. Только немного – совсем немного – выше обычного. – Гравиметр показывает… – Пауза. Сорокин слышал дыхание. – Ноль восемь семь. Стабильно.

– Принято.

Секунда. Две. Три.

Оракул держал 0,91.

– Ориентация. – Голос Лукаша. – Вестибулярный… да, вы предупреждали. Привыкаю. Гравиметр в норме. Иду к маяку.

Вейвей тихо произнесла по-китайски что-то, что Сорокин не понял, но тон был молитвенный. Попеску поставил кружку на стол, не глядя, и кружка едва не упала.

Четыре секунды. Пять. Шесть.

– Вижу маяк визуально, – сказал Лукаш. – Примерно восемь метров. Пространство… – Снова пауза, более долгая. – Странное. Линии… кажется, что они кривые. Но гравиметр говорит, что я иду прямо. Доверяю гравиметру.

– Правильно, – сказал Сорокин.

Семь секунд. Восемь.

Оракул упал до нуля.

Не постепенно. Мгновенно. За одно считывание датчика – с 0,91 до 0,00. Не декогеренция – при декогеренции данные рассыпались в шум, в рваную линию флуктуаций. Здесь – чистый ноль. Как ластиком.

– Лукаш, – сказал Сорокин.

Тишина.

Не помехи. Не шум. Тишина, в которой нет ничего, кроме гула криопомп – они всё ещё работали, всё ещё держали камеры на рабочей температуре, но данных с той стороны не было. Маяк молчал. Гравиметр показывал ноль. Запутанный канал связи – разорван.

– Лукаш.

В зале никто не двигался. Кто-то у стены попытался сказать что-то и не смог – просто выдохнул.

– Питание держится, – произнёс чей-то голос. Механически. Рефлекторно. – Один девяносто восемь.

– Параметр запутанности – ноль, – сказала Вейвей. Тихо. Точно.

– Я вижу, – сказал Сорокин.

Он смотрел на оракул. Зелёная линия лежала мёртвой горизонталью. Она не флуктуировала. Она не рассыпалась в шум. Она просто – лежала. Ноль. Точка отсчёта.

Только теперь с другой стороны.

– Перезапуск камеры, – сказал Сорокин. – Сорок минут. Начинайте.

Голос у него был ровный. Это удивило его самого.

Сорок минут – это много.

Сорок минут – это достаточно, чтобы принять случившееся. Или не принять. Это достаточно, чтобы пройти зал туда и обратно двадцать два раза, что Сорокин и сделал, хотя не считал. Это достаточно, чтобы трижды попытаться написать что-то в рабочем журнале и каждый раз остановиться после первых слов, потому что слова не отражали того, что произошло. Любые слова были либо слишком маленькими, либо слишком большими.

«Туннель закрылся через 8 секунд после входа Навроцки. Связь потеряна. Причина неизвестна».

Сорокин посмотрел на это предложение и закрыл журнал.

Зал постепенно заполнился иным звуком – не тишиной, а приглушёнными разговорами. Люди переговаривались вполголоса, как на похоронах, до которых ещё не объявили официально. Попеску подошёл к Сорокину дважды и оба раза ушёл, не сказав ничего существенного. Вейвей не отходила от своего терминала – она перебирала логи температурных датчиков, методично, строчка за строчкой, хотя Сорокин знал, что она ищет не ошибку в температуре.

Никто не уходил. Это было важно – что никто не уходил.

Тридцать девять минут десять секунд.

– Камеры на рабочей температуре, – сообщил голос от криостата. – Готовы к активации.

– Подождите, – сказал Сорокин.

Он подошёл к главному консолю и сел – впервые за сорок минут сел, потому что ноги вдруг напомнили о себе. Открыл логи маяка. Запрос на последнее известное состояние – таймштамп 09:48:07, параметр запутанности 10²³, стабильность 99,97%. Потом – обрыв. Полный.

Не постепенная деградация. Не тепловой шум. Не ЭМИ-помеха, которая обычно оставляла характерный паттерн флуктуаций перед разрывом. Ничего из этого.

Просто – конец.

– Активация, – сказал Сорокин.

Снова запах озона. Снова дрожь пола. Снова оракул пошёл вверх – 0,03, 0,14, 0,47, 0,89. Туннель открылся.

В точке назначения не было ничего.

Не пустота в физическом смысле – там была метрика, была топология, было пространство. Маяк отсутствовал. Точнее – сигнал маяка отсутствовал. Портал открылся в точку, которая была правильной геометрически, но запутанный узел в ней больше не отвечал.

– Маяк, – произнёс кто-то.

– Вижу, – сказал Сорокин.

Маяк был там. Данные гравиметра подтверждали его физическое присутствие – масса, инерциальные характеристики. Но квантовый канал разорван. Он был – и не отвечал. Как телефон, который ты держишь в руке, но батарея разряжена.

Восемнадцать минут они держали портал открытым. Никаких данных с той стороны. Никакого сигнала. Никакого Лукаша Навроцки, 26 лет, Варшава, рекомендательное письмо на четырёх страницах, привычка переступать с ноги на ногу.

Ничего.

Сорокин закрыл туннель.

– Всем – перерыв, – сказал он. – Два часа. Потом разбор данных.

Люди начали выходить. Медленно, не сразу – кто-то явно не знал, нужно ли уходить или остаться. Вейвей ушла последней из рядовых сотрудников. Попеску задержался в дверях, посмотрел на Сорокина, хотел что-то сказать.

– Профессор, – сказал Сорокин. – Два часа.

Попеску кивнул и вышел.

В зале остался только Сорокин и гул криопомп.