Эдуард Сероусов – Туннель (страница 1)
Эдуард Сероусов
Туннель
Часть I. Восемь секунд
Глава 1. Восемь секунд
Гравиметр показывал ноль.
Это было красиво – в том смысле, в каком бывает красивой идеально откалиброванная система. Дмитрий Сорокин смотрел на строчку нулей на центральном экране и думал о том, что ноль – это не отсутствие чего-то. Ноль – это точка отсчёта. Всё, что будет дальше, начинается с него.
– Дмитрий Олегович, – сказал Навроцки за спиной. – Температура камеры А – девять целых восемь десятых микрокельвина. Отклонение в пределах допуска.
– Знаю.
– Камера Б – десять целых один.
– Тоже знаю.
Сорокин не отворачивался от экрана. Он слышал, как Лукаш переступает с ноги на ногу – эту привычку он замечал ещё три года назад, когда тот пришёл на позицию ассистента с дипломом Варшавского технологического и рекомендательным письмом, которое занимало четыре страницы. Навроцки переступал с ноги на ногу, когда нервничал, и делал вид, что зачитывает данные, когда хотел сказать что-то другое.
– Говори, – сказал Сорокин.
Пауза. Гул криопомп заполнил её привычным низким регистром – ровный, почти органный, он пропитывал бетонные стены зала насквозь, и Сорокин уже давно перестал его замечать. Как перестают замечать собственное дыхание.
– Я просто хотел сказать, что… это сегодня. По-настоящему.
– По-настоящему, – согласился Сорокин.
Он наконец обернулся.
Лукаш Навроцки стоял у терминала в стандартном рабочем комбинезоне – синем, с логотипом ЦЕРН на левом плече, уже слегка застиранном, потому что Лукаш работал в нём каждый день и не видел смысла переодеваться для торжественных случаев. Двадцать шесть лет. Светлые волосы, которые он никогда не стриг достаточно коротко. Привычка прикусывать нижнюю губу, когда думает. Сейчас он не прикусывал – смотрел прямо, с той особенной неподвижностью человека, который уже принял решение и ждёт лишь подтверждения, что оно было правильным.
Сорокин знал это выражение. Он видел его в зеркале двадцать лет назад – в день, когда его собственный научный руководитель дал ему ключ от лаборатории и сказал: «Теперь это твоя проблема».
– Ты помнишь инструктаж, – сказал Сорокин. Не вопрос – проверка.
– Вхожу через левый шлюз. – Лукаш начал перечислять ровно, как таблицу умножения. – Первые тридцать секунд – ориентация. Не двигаться резко. Вестибулярный аппарат даст ложный сигнал. Гравиметр в левой руке, постоянный контакт с датчиком. Если показания упадут ниже порога в три сотых g…
– Стоп. Не «упадут ниже». Если гравиметр выдаёт менее трёх сотых g в любом направлении – что это значит?
Лукаш секунду подумал.
– Метрика дестабилизирована. Туннель начинает декогерировать.
– И тогда?
– Немедленно к маяку. Не бежать – двигаться к маяку. Паника расходует кислород.
– Хорошо. Дальше.
– Восемнадцать минут – максимальное время пребывания. Кислород рассчитан на двадцать пять с учётом буфера. Если через семнадцать минут я не у маяка – вы закрываете туннель принудительно.
Последнее предложение он произнёс чуть тише. Не испуганно – просто тише.
Сорокин кивнул.
– Что я ищу?
– Паттерны. – Лукаш потёр переносицу. – Если там есть структура – любая геометрическая регулярность в распределении первичных туннелей – я фиксирую гравиметром. Не интерпретирую, не анализирую. Просто фиксирую.
– И?
– И возвращаюсь.
– Именно.
Сорокин прошёл к шкафчику у стены и вытащил скафандр. Не парадный – рабочий, исцарапанный по запястьям там, где Лукаш привычно задевал об угол терминала. Он держал его двумя руками, чуть тяжелее, чем нужно.
– Восемь лет, – сказал Сорокин. – Восемь лет мы строили это. Ты три из них. Ты знаешь физику лучше меня в некоторых местах. – Он посмотрел на Лукаша прямо. – Поэтому я отправляю тебя.
Навроцки взял скафандр.
– Я знаю.
– Не потому что ты расходный.
– Я знаю, Дмитрий Олегович.
– Потому что если там что-то пойдёт не так – ты правильно прочитаешь данные. Ты не запаникуешь от того, чего не понимаешь. – Сорокин выдержал паузу. – Ты только не понимай слишком много. Восемнадцать минут – и обратно. Всё остальное – потом.
Лукаш улыбнулся. Не широко – той усмешкой, которая означала «вы опять пытаетесь звучать холоднее, чем вы есть».
– Я вернусь, – сказал он.
Это прозвучало как факт. Как константа. Как скорость света в вакууме.
Зал был рассчитан на восемнадцать человек технического персонала. Сегодня их было тридцать два.
Остальные стояли у стен, у терминалов, у мониторов – у всего, к чему можно было стоять. Вейвей Чан из группы запутанности не сводила глаз с температурного монитора камеры А, хотя знала эти показания наизусть. Профессор Раду Попеску из Бухареста, который провёл в ЦЕРН последние четыре месяца в качестве независимого наблюдателя, держал в руках кружку кофе и, кажется, забыл, что она у него есть. Техники у криопомп переговаривались вполголоса – не потому что этого требовал протокол, а потому что так получалось само.
Сорокин стоял у главного консоля и смотрел на данные.
Камера запутанности – два цилиндрических блока криогенной системы, каждый размером с железнодорожный вагон, соединённые через сверхпроводящий контур толщиной в руку. Два года назад они запускали её первый раз – тогда система удержала когерентность ровно четыре секунды, после чего термоизоляция дала микротрещину и всё рассыпалось в декогеренцию за тысячные доли секунды. Это был провал, который Попеску назвал в своём отчёте «многообещающим». Сорокин тогда не спал трое суток.
Потом – восемнадцать секунд. Потом – две минуты. Потом – одиннадцать.
Сегодня – первый человек.
Данные на центральном экране: температура камеры А – 9,8 мкК, камеры Б – 10,1 мкК. Параметр запутанности: 10²³ частиц, стабильность 99,97%. Потребление – 1,97 ГВт, в пределах рабочего диапазона. Маяк в точке назначения – активен, сигнал чистый.
Маяк. Вот что изменило всё.
Три года назад Лукаш предложил решение, которое Сорокин сначала отверг как слишком простое: прежде чем открыть туннель, нужно физически доставить в точку назначения запутанный узел – второй конец системы. Без него портал открывался в случайную точку пространства. С ним – точно туда, где находился маяк. Тогда Сорокин сказал: «Это ограничивает применение до уже известных точек». Лукаш ответил: «Зато это работает». Они оба оказались правы.
Маяк в точке назначения был доставлен автоматизированным зондом восемь месяцев назад. Точка назначения – топологически стабильная зона в 340 километрах над поверхностью, вне основных атмосферных слоёв, вне гравитационных аномалий Луны. Идеальные условия. Всё рассчитано.
– Готовность, – сказал Сорокин в микрофон.
Ответов не последовало – только лёгкое изменение в дыхании людей вокруг. Вейвей отставила кружку. Раду Попеску наконец вспомнил про кофе и сделал глоток. Лукаш в комнате подготовки – Сорокин видел его через стекло – застёгивал последние зажимы скафандра, методично, снизу вверх.
Запах озона уже был в воздухе – лёгкий, почти нематериальный, как запах грозы за горизонтом. Когда камеры выходили на полную мощность, озон появлялся всегда. Сорокин никогда не мог объяснить точную физику этого – ионизация воздуха от электромагнитных полей сверхпроводников, наверное. Он просто знал: пахнет озоном – значит, система работает.
– Лукаш, – сказал он в переговорный канал. – Проверка связи.
– Чисто. – Голос в наушниках – спокойный, слегка приглушённый маской шлема. – Гравиметр активен. Кислород – стандарт. Маяк вижу на дисплее.
– Хорошо.
Пауза. Сорокин смотрел на экран гравиметрической системы – тот большой, полутораметровый, установленный вертикально справа от главного консоля, который они называли между собой «оракул». Сейчас оракул показывал ровную зелёную полосу – фоновый уровень. Ноль плюс шум. Норма.
– Начинаем, – сказал Сорокин.
Он нажал первый ключ активации.
Звук в зале изменился. Не резко – постепенно, как меняется давление перед грозой. Гул криопомп набрал полтора тона вверх, потом снова выровнялся. Пол под ногами мелко задрожал – не от вибрации механизмов, а от компрессии пространства: когда метрика начинала складываться, это ощущалось как тошнота, которую нельзя было чётко локализовать. Желудок или внутреннее ухо. Что-то вестибулярное.
Сорокин нажал второй ключ.