Эдуард Сероусов – Топологическая коррекция (страница 6)

Вебер смотрел на доску.

– То есть мы видим тень потенциала, – сказал он.

– Или проекцию. Как ты хочешь. – Ая сделала шаг назад, посмотрела на оба рисунка рядом. – Гладко выглядит?

– Для гипотезы – гладко. Проверять – другой вопрос.

– Проверять – следующий вопрос. Сначала нужно убедиться, что это не бессмысленно.

– А это бессмысленно?

Она посмотрела на него.

– Нет, – сказала она. – Нет, это не бессмысленно.

Это была формулировка, которую Вебер запомнил. Ая не говорила «интересно» или «возможно» – она говорила «не бессмысленно», что означало: структурно согласовано, внутренне непротиворечиво и имеет право на существование как рабочая гипотеза. В её системе координат это была высокая оценка.

Он обнаружил, что объяснял ей у доски примерно так же, как объяснял бы Лене, – не переводя на чужой язык, а разговаривая на том, что было между ними общим, подразумевая определённый уровень без его проговаривания. Лена требовала именно этого: не упрощений, не мостов, а разговора на равных с теми, кто умеет слушать в полную мощность. Ая умела. Он почувствовал, что нашёл правильный темп, – и одновременно заметил, что нашёл его. Это было чуть неловко.

Ая тоже что-то заметила. Он видел это по тому, как она на секунду отвела взгляд – не смущённо, скорее осторожно, как отводят взгляд от чужой частной вещи.

Никто из них ничего не сказал. Это, пожалуй, было правильным решением.

В пятницу пришёл Рейнхардт.

Три дня молчания явно дались ему нелегко – не в смысле эмоционального дискомфорта, а в том смысле, что за эти три дня ему пришлось пересмотреть несколько устойчивых убеждений, а это для человека его склада равносильно мелкому ремонту в капитальном строении: технически выполнимо, но требует усилий, не предусмотренных в изначальном проекте.

Он пришёл в половине двенадцатого, поставил на стол распечатку – другую, со своими расчётами – и сказал:

– Артефакт усилителя исключён.

– Да, – сказал Вебер.

– Тепловые флуктуации – исключены.

– Да.

– Вибрационный фон – исключён. Я снял данные сейсмографа в подвале за те же периоды. Корреляции нет.

– Знаю.

Рейнхардт посмотрел на него.

– Что у вас есть на сегодня?

– Рабочая гипотеза, – сказал Вебер. – Внешний калибровочный потенциал. Источник вне нашего пространства-времени.

Длинная пауза.

– Это не гипотеза, – сказал Рейнхардт. – Это описание симптомов с добавлением слова «внешний».

– Согласен. Поэтому пока это рабочая гипотеза, а не объяснение. – Вебер повернулся к доске, где со вчерашнего дня стояли схемы. – Клаус, посмотри на структуру фазового пространства.

Рейнхардт смотрел на доску долго и молча. Он был из тех людей, которые не произносят слов до тех пор, пока не понимают, что именно хотят сказать. Это делало его медленным в разговоре и точным в суждениях – не самое плохое сочетание.

– Ая Нкоси сделала эту часть? – спросил он наконец, кивнув на правую половину доски.

– Да.

– U(1)-расслоение над нелокальным базисом. – Рейнхардт произнёс это нейтрально, как произносят диагноз, который не нравится, но против которого нет аргументов. – Математически это допустимо.

– Физически – тоже, – сказал Вебер.

– Физически – до тех пор, пока нет экспериментального подтверждения, это философия, а не физика.

– У нас семьдесят один цикл воспроизводимых измерений.

– У нас семьдесят один цикл необъяснённых измерений, – поправил Рейнхардт. – Это не одно и то же. – Он взял свою распечатку со стола. – Мне нужно ещё несколько дней.

– Сколько?

– Не знаю. Пока не буду ничего говорить руководству.

– Хорошо, – сказал Вебер.

– Это не хорошо, Мориц. – Рейнхардт у двери повернулся. – Это пока контролируемо. Это разные вещи.

Он ушёл. Ая, которая слушала этот разговор, сидя боком на подоконнике с блокнотом на коленях, посмотрела на Вебера.

– Он правильно разграничивает, – сказала она.

– Знаю.

– И он напишет меморандум. Рано или поздно.

– Знаю.

– Это нас не затормозит?

Вебер подумал.

– Нет. Рейнхардт понимает, что затормозить нельзя. Он просто хочет, чтобы это происходило с документацией.

Ая кивнула – не соглашаясь, а фиксируя как факт. Это тоже было её манерой: кивок означал «понял», а не «согласен».

Третья ночь вышла тихой.

Ая работала в соседней комнате – там, где стояли дополнительные компьютеры и принтер, – и оттуда через открытую дверь был слышен негромкий стук клавиш и изредка тихий голос, что-то проговаривающий по-английски: она думала вслух, когда никто не слушал. Это Вебер обнаружил случайно на второй день и с тех пор старался не мешать.

Установка работала в автономном режиме. Девяносто шестой цикл, девяносто седьмой. Экраны светились монотонно. Вебер допил остывший кофе и поставил кружку на стол. Посмотрел на нарисованные схемы. Потом – на окно, за которым была тёмная парковка, несколько фонарей, и шоссе на горизонте.

Что-то требовало внимания – не в экспериментальных данных, а в стороне. Боковое зрение мышления, как он это называл про себя: когда замечаешь что-то на краю, пока смотришь в центр.

Он взял первый попавшийся листок бумаги – оборот распечатки протокола эксперимента двухнедельной давности, наполовину чистый, – и написал вопрос. Просто вопрос, технический, без предисловий: если источник потенциала – глобальная структура, а не точечный объект, то каков минимальный масштаб замкнутого контура?

Это был вопрос из серии «а что если попробовать», которые он иногда задавал себе в промежутках между содержательной работой. Не гипотеза – разминка. Мозг умеет делать несколько вещей одновременно, если дать ему задачу на подвижный ум, пока основная задача обрабатывается в фоне.

Он начал писать.

Замкнутый контур Ааронова–Бома для регистрации глобального потенциала требует замкнутого пути в пространстве – чем больше контур, тем выше чувствительность к медленно меняющемуся потенциалу. Это стандартная физика. Нестандартное: если источник находится не в нашем пространстве-времени, а в расширенном базисе – как Ая обозначила это на доске, B содержит наше пространство как подмногообразие, – то принципиальный контур должен охватывать достаточно большую область нашего пространства, чтобы интегральный фазовый сдвиг от внешнего потенциала был измеримым.

Насколько большую?

Он написал интеграл. Подставил оценочные параметры. Посмотрел на результат.

Глобальный масштаб. Порядка радиуса Земли.

Это, в принципе, не было неожиданностью – он ожидал большое число, и большое число получил. Что дальше? Он посмотрел на следующий логический шаг: каким образом можно реализовать замкнутый контур такого масштаба?

Несколько минут он думал об этом в режиме «задача без задания» – то есть не пытаясь придумать решение для конкретной цели, а просто исследуя техническое пространство возможного. Это было похоже на решение задачи из учебника, у которой ещё нет формулировки условий.

Замкнутый контур радиуса Земли. Электромагнитный. Управляемый фазовый сдвиг.

Ионосферный волновод.

Это пришло само – не как идея, а как вспоминание чего-то, что он уже знал. Полость Шумана: пространство между поверхностью Земли и нижней ионосферой работает как резонатор для электромагнитных волн сверхнизкой частоты. Стоячие волны. Частоты от 7,83 герц и выше. Это была реальная физика, измеренная и изученная, – ничего спекулятивного.

Он написал ещё несколько строк.