Эдуард Сероусов – Тишина бездны (страница 7)

Маркус смотрел на паттерн. Он не был физиком – но за три прорыва научился отличать шум от сигнала. Линии на экране были упорядоченными. Симметричными. Живыми.

– Что это, – сказал он. Не вопрос – требование.

– Частотный каскад, – ответила Лира. Голос изменился – стал тише, осторожнее, как будто она боялась спугнуть то, что говорила. – Структура, аналогичная каскаду гармоник резонатора Казимира. Не идентичная. Но принцип – тот же.

Тишина.

Рен подался вперёд. Его глаза – обычно спокойные, чуть сонные – расширились.

– Другой резонатор? – спросил он. – Там?

– Следы резонатора. Или его принцип, закодированный в метрике пространства. Я не знаю, что из двух. Но кто-то – или что-то – использовал подход, сопоставимый с нашим, для подавления иммунного ответа. С другой стороны барьера.

Алекс издал короткий звук – не смешок, не вздох. Выдох через зубы.

– Ну охренеть, – сказал он тихо. На эсперанто это, вероятно, звучало бы элегантнее, но он сказал по-русски, и Маркус не стал его поправлять.

– Коэн, – сказал Маркус. – Предыдущая команда. Четвёртый прорыв. Они это видели?

– Не знаю. В обработанных данных этот фрагмент отсутствует. Он был в сырых, которые засекретили. Либо пропустили при обработке, либо…

– Либо увидели и решили не сообщать.

– Да.

Маркус посмотрел на потолок. Два выдоха. Вернулся.

– Эта информация остаётся в пределах экипажа, – сказал он. – Церере – не передаём. Пока.

Лира наклонила голову.

– Почему?

– Потому что передача – структурированный сигнал. Шесть часов до Цереры, шесть обратно, плюс время обработки. Двадцать часов, в которые Церера будет обсуждать, а мы – лететь. Данные никуда не денутся. Решения нужно принимать на месте.

Он не сказал главного: потому что если Церера засекретила сырые данные четвёртого прорыва – значит, кто-то в штабе уже знал о паттерне. И решил, что экипажу «Кассини» знать не нужно. Маркус не знал, почему. Но он знал, что люди, которые скрывают информацию от своих, обычно имеют причины – и не всегда те, которые он разделял.

– Брифинг окончен, – сказал он. – Коэн – протокол переключения к завтрашнему утру. Тагава – полная диагностика РК перед учениями. Остальные – по расписанию.

Экипаж начал расходиться. Маркус оставался в кресле – привычка: уходить последним, контролировать, кто с кем перекинется словом у двери. Рен хлопнул Лиру по плечу – быстрый, бессловесный жест поддержки. Алекс вышел первым, не глядя ни на кого. Чен встала, поправила комбинезон и двинулась к выходу – размеренно, спокойно, ни быстрее, ни медленнее остальных.

Юн задержалась.

Она стояла у двери, планшет прижат к груди, и смотрела на Маркуса. Ждала.

– Со-ёль, – сказал он. – Минуту.

Дверь закрылась за Лирой. Они остались вдвоём.

Маркус не встал из кресла. Юн не села – стояла у двери, прислонившись плечом к переборке, в той естественной позе, которая у большинства людей выглядит расслабленной, но у хирургов означает готовность. Руки, которые в любой момент могут понадобиться.

– Коэн, – сказал Маркус.

– Что конкретно?

Маркус оценил это. Юн не играла в непонимание, не спрашивала «а что с ней?», не заставляла его формулировать то, что они оба знали.

– Психологическое состояние. Работоспособность. Риски.

– Вы хотите, чтобы я за ней наблюдала, – сказала Юн. Не вопрос.

– Я хочу знать, может ли она делать свою работу, когда начнётся.

Юн помолчала. Четыре секунды – Маркус считал. Потом:

– У Коэн посттравматический стрессовый синдром. Не диагностированный официально – она отказалась от полного обследования после второго прорыва. Симптомы: тремор правой кисти, микросаккадные нарушения левого глаза, нарушения сна – четыре-пять часов в сутки, – компульсивный счёт, замирания при принятии решений. Три секунды. Всегда три.

Маркус знал. Всё это было в досье. Но одно дело читать – другое слышать от врача, который видел пациента лично.

– Это влияет на работоспособность?

– Замирания, – сказала Юн. – Три секунды – не критично. Но если в реальном прорыве три секунды окажутся тремя секундами, которых у нас нет, – это проблема.

– Может сломаться?

– Любой может сломаться, – сказала Юн. Без раздражения, без вызова – констатация. – Вопрос в том, где точка излома и что происходит после.

– И где у неё?

Юн прислонилась к переборке чуть плотнее. Скрестила руки – не защитный жест, а жест человека, который подбирает слова.

– Коэн сломается, если её модель снова ошибётся, и из-за ошибки кто-то погибнет. Не «может сломаться» – сломается. Я видела её реакцию, когда вы спросили, доверяет ли она цифрам. Три секунды замирания, потом – обход. Она не ответила «да» или «нет». Она ответила «больше, чем предыдущим». Это не уверенность – это страховка. Она формулирует так, чтобы потом не смогли сказать: «Коэн обещала». Она никогда больше ничего не пообещает.

Маркус молчал. Он думал о том, как она сказала «да» Арджуну Патхаку. Уверенно. Без оговорок.

– Но если модель сработает, – продолжала Юн, – если прорыв пройдёт в рамках прогноза – она будет лучшим специалистом, который у нас есть. Не потому что гений, хотя, вероятно, гений. А потому что она перестраховывается. Занижает прогнозы. Закладывает запас, которого не закладывает ни один другой физик в системе. Травма сделала из неё не худшего учёного – другого. Более осторожного.

– Осторожный учёный – роскошь, – сказал Маркус. – Мне нужен тот, кто принимает решения.

– Она примет. Когда придётся – примет. Три секунды – и примет.

Маркус кивнул. Медленно.

– Я хочу еженедельные отчёты. Когнитивный мониторинг, динамика тремора, качество сна. На мою консоль, гриф командира.

Юн не двинулась.

– Маркус, – сказала она. Впервые по имени. – Не только за ней нужно наблюдать.

– Знаю.

– У Варды тремор правой руки – не посттравматический, нейрофизиологический. Он на пределе рефлекторного порога. Ещё два-три прорыва с когнитивной нагрузкой – и пилотирование в ручном режиме станет невозможным.

Маркус не мигнул. Он знал и это. Знал, когда включал Алекса в экипаж, – потому что альтернативой был пилот без тремора, но с половиной опыта.

– Дальше, – сказал он.

– У Тагавы – лёгкая тугоухость правого уха. Не критичная, но она вибрацию компенсирует через тактильный канал. Если потеряет чувствительность пальцев – от холода, от перчаток, от травмы – он потеряет свой главный инструмент.

– Дальше.

– У Чен – ничего. – Юн посмотрела ему в глаза. – Абсолютно ничего. Безупречные показатели. Нулевой стресс-маркер. Пульс – шестьдесят два в покое, шестьдесят четыре на учебной тревоге. Разница – две единицы.

Маркус молчал. Две единицы разницы между покоем и тревогой – это показатель человека, который либо полностью контролирует вегетативную нервную систему, либо не воспринимает тревогу как тревогу. Элитный оперативник. Или социопат. Или человек, для которого учебная тревога – не стресс, потому что настоящий стресс – в чём-то другом.

– Продолжайте наблюдение, – сказал он. – По всем.

– По всем, – подтвердила Юн.

Она развернулась к двери. Остановилась.

– И за собой, – добавила она, не оборачиваясь. – У вас кортизол на верхней границе нормы три дня подряд. Вы плохо спите.

– Четыре часа.

– Этого мало.

Маркус почти улыбнулся. Почти – потому что Маркус Одэ не улыбался на службе. Но уголок рта дрогнул.