Эдуард Сероусов – Тишина бездны (страница 9)

Мерцание. Первое напоминание о том, что их ждёт. Когда РК заработает на полную мощность у точки прорыва – дисплеи не мигнут. Они ослепнут.

– Четвёртая гармоника, – сказал Рен, не оборачиваясь. – Слышите?

Маркус прислушался. Сквозь основной гул – тонкая, высокая нота, на самой границе слуха. Дрожащая. Неуверенная. Как будто кто-то водил мокрым пальцем по краю бокала.

– Слышу.

– Это она ищет баланс. Дай ей секунду.

Маркус ждал. Секунда. Две. Три.

Высокая нота дрогнула – и исчезла. Гул выровнялся. Ровный, глубокий, мерный. Как дыхание.

– Вот, – сказал Рен. Удовлетворённо. Почти нежно. – Нашла.

Он выключил РК. Гул угас. Вибрация ушла из костей – медленно, неохотно, как отступающая волна. Маркус почувствовал, как тело расслабляется – мышцы, которые он не заметил, что напряг, отпустили.

– Десять секунд, – сказал Рен. – Тридцать процентов. Чистый выход, стабильная работа, штатное отключение. – Он повернулся к Маркусу и добавил: – При ста процентах будет то же самое, только сильнее в семь раз. Вибрация – в семь раз. Давление – в семь раз. Мерцание дисплеев – не мигание, а отключение. Вы будете слепы и глухи, Маркус. Все. Кроме меня – потому что я не смотрю на дисплеи. Я слушаю её.

– А если не сможешь слышать? – спросил Маркус.

Рен помолчал. Потёр большой палец о средний.

– Тогда – по формулам Коэн. – Он криво усмехнулся. – Но давайте надеяться, что до этого не дойдёт.

Маркус кивнул. Он не надеялся. Он планировал. Планирование отличается от надежды тем, что включает варианты, в которых всё идёт не так.

Он посмотрел на консоль 2. Резервную. Ту, с которой кто-то читал файлы калибровки в три часа ночи.

– Тагава, – сказал он. – Консоль два. Кто к ней имел доступ за последние пять дней?

Рен удивлённо посмотрел на него.

– Физически? Любой, кто войдёт в инженерный. Я не запираю. Не вижу смысла – мы шестеро на корабле, тут некого бояться.

Маркус не стал его поправлять.

– Были посторонние за консолью?

– Я не слежу, – ответил Рен. Нахмурился. – А что?

– Стандартная проверка, – сказал Маркус. – Логи доступа. Рутина.

Рен не поверил – Маркус видел это по его глазам. Но Рен был инженером, а не разведчиком. Он знал, когда не нужно задавать вопросов.

Маркус вышел из инженерного отсека. Коридор – пустой, тусклый, с запахом рециркуляции. Он шёл к мостику и думал о том, что один из пяти человек, которых он только что проверял, за которых отвечал, с которыми летел к краю мира, – в первую ночь на борту сидел за резервной консолью и двенадцать минут изучал то, что могло позволить уничтожить их всех.

Файлы калибровки. Резонансные параметры. Базовая конфигурация.

Не для починки. Для понимания. Чтобы знать, как работает машина, от которой зависит прорыв, – и знать, где её можно сломать.

Маркус дошёл до мостика. Сел в кресло. Застегнул ремень – одной рукой, привычным движением. Не потому что ожидал манёвра. Потому что ремень давал ощущение контроля.

На экране перед ним – карта перелёта. Белая дуга. Сорок два дня до точки прорыва. Сорок два дня, в которые он должен найти того, кто прячется среди своих.

Маркус посмотрел на звёзды за иллюминатором. Неподвижные. Безразличные. Бесконечные.

– Курс стабилен, – сказал бортовой автопилот ровным синтетическим голосом. – Расчётное время прибытия: сорок два дня четырнадцать часов.

Маркус не ответил.

Глава 3: Двадцать две минуты

Сорок семь дней.

Сорок семь дней рециркулированного воздуха, тусклого света, тесных коридоров и вибрации палубы, к которой привыкаешь на третий день и забываешь на десятый. Сорок семь дней – и Лира Коэн перестала замечать запах. Перестала считать конденсатные капли на потолке каюты. Перестала просыпаться от чужого кашля через переборку. «Кассини» стал телом, в котором она жила – тесным, функциональным, привычным, как собственная кожа.

Сорок семь дней – и вот она стоит в инженерном отсеке, руки на консоли, пальцы на клавиатуре, и смотрит, как Рен Тагава разговаривает с машиной в последний раз перед тем, как мир изменится.

– Ну, красавица, – бормотал Рен, пальцы в калибровочных перчатках порхают по тумблерам. – Сегодня – по-настоящему. Не обижайся, если потрясёт.

РК-5 гудел. Не тестовый режим на тридцати процентах, который Маркус слышал неделю назад, – предпусковой, на пяти, разогрев сверхпроводящих контуров, выход на начальную резонансную частоту. Вибрация шла от пола, через подошвы, вверх по голеням, и Лира чувствовала её позвоночником – низкая, ровная, настойчивая. Как пульс. Не её пульс – он стучал выше, в горле, быстрый и рваный.

На дисплее перед ней – модель. Обновлённая, ступенчатая, со всеми поправками, которые она вносила сорок семь ночей подряд. Информационный бюджет прорыва: 4,7 терабит при текущих параметрах. Расчётное окно при полной программе зондирования – от четырнадцати до двадцати двух минут, в зависимости от скорости обучения пространства. Синяя кривая на экране – плавная, красивая, уверенная.

Лира не доверяла ей. Она запомнила это ощущение – доверие к кривой – и больше не позволяла себе его. Кривая была лучшим, что у неё было. Не лучшим, что бывает.

– Коэн, – голос Маркуса в наушнике. Ровный, тихий. – Статус.

Она нажала кнопку связи.

– Модель загружена. Мониторинг отклика в реальном времени. Готова.

– Тагава.

– Калибровка завершена. РК на предпуске. Жду команду. – Рен не оборачивался, и его голос звучал мягче, чем обычно – он говорил не с Маркусом, он говорил с ней. С машиной. Предупреждал.

– Варда.

– Кокпит. Навигация стабильна. Зонды один, два, три в трубах. Четыре, пять, шесть – в резерве. Готов.

– Со-ёль.

– Медблок. Мониторинг экипажа активен. Базовые показатели зафиксированы.

– Чен.

– Жизнеобеспечение в штатном. Перераспределение энергии по протоколу прорыва. Готова.

Маркус помолчал. Одна секунда. Лира знала этот ритм – за сорок семь дней она выучила его паузы, как музыкант выучивает паузы дирижёра.

– РК-5 на запуск. Тагава – полная мощность по протоколу. Минута прогрева, потом – рабочий режим. Коэн – отсчёт от включения. Хронометр – мой. Начали.

Рен повернул ключ.

Звук изменился.

Не стал громче – стал другим. Предпусковой гул превратился в нечто, для чего у Лиры не было слова. Инфразвук, вибрация, давление – всё сразу и ничего конкретно. Палуба под ногами задрожала сильнее, и дрожь поднялась выше – через колени, через бёдра, через рёбра, до челюсти. Зубы завибрировали. Лира сжала их, и вибрация перешла в кости черепа, превратившись в низкий гул, который слышался не ушами – затылком.

Дисплеи мигнули. Первое мерцание – долю секунды – и вернулись. Но Лира заметила: правый нижний угол основного экрана поплыл. Пиксели растеклись, как капля краски в воде. Секунда – и собрались обратно.

Первый шёпот иммунного ответа. Пространство заметило их.

– Прогрев, – сказал Рен. Голос напряжённый, сфокусированный. – Третья гармоника стабильна. Четвёртая… – пауза, палец на тумблере, – четвёртая ищет. Дай ей десять секунд.

Лира считала. Не секунды – информационный поток. Даже в предпусковом режиме РК генерировал структурированное возмущение вакуума. Это был сигнал. Пространство слышало.

Десять секунд. Двадцать. Тридцать.

– Четвёртая стабильна, – сказал Рен. – Баланс. Она готова.

– Коэн. Модель.

Лира посмотрела на экран. Ступенчатая кривая – пока на нуле. Датчики иммунного ответа показывали фон – нормальный, естественный шум вакуумных флуктуаций за гелиосферой. Ничего аномального.

– Фон в норме. Модель – ноль. Ступеней нет.

– Тагава. Рабочий режим.