Эдуард Сероусов – Тишина бездны (страница 6)

Маркус включил экран.

– Коэн. Ваша модель. Что изменилось.

Не «доброе утро». Не «начнём». Маркус не тратил время на прелюдии. Он знал, что Коэн работала всю ночь с полными данными четвёртого прорыва – знал, потому что ночной лог инженерного отсека показал восемь часов непрерывной активности на её консоли. Он знал, что она нашла что-то. Он хотел услышать что.

Лира встала. Тот же жест, что на вчерашнем брифинге – она хотела стоять. Но сегодня руки выглядели иначе: не контролируемо неподвижные, а в движении, жестикулирующие, как будто мысль опережала слова.

– Полные данные четвёртого прорыва меняют модель, – начала она. – Фундаментально.

Она вывела на экран два графика. Первый – обработанные данные, которые Церера рассылала всем. Плавная кривая иммунного ответа, уходящая вверх. Второй – сырые.

Маркус увидел разницу мгновенно. Второй график был ступенчатым. Не плавный рост – скачки. Лестница.

– Церера сгладила данные при обработке, – сказала Лира. Голос набирал скорость, предложения удлинялись, слова цеплялись друг за друга. – Стандартная процедура фильтрации шумов. Но ступени – не шум. Это дискретные фазовые переходы иммунного ответа. Пространство реагирует не плавно, а скачками, и каждый скачок совпадает с моментом, когда информационная плотность в зоне прорыва пересекает порог.

Алекс наклонился вперёд. Рен поднял голову от своих пальцев. Юн смотрела на график, не отрываясь. Чен – тоже смотрела, но её лицо не изменилось.

– Это значит, – продолжала Лира, – что окно прорыва зависит не от времени, а от количества информации, которую мы передаём в зоне. Каждый зонд, каждый сигнал, каждая команда – приближает следующий скачок. И каждый следующий скачок наступает при всё меньшем пороге. Пространство учится быстрее, чем мы думали.

Она повернулась к Маркусу.

– Двадцать две минуты – это прогноз при постоянной информационной нагрузке. Но нагрузка не будет постоянной. При полной программе зондирования – шесть зондов, полная телеметрия – окно может сжаться до четырнадцати-шестнадцати минут. При минимальной программе – растянуться до двадцати пяти. В среднем – на четыре минуты короче, чем я докладывала вчера.

Тишина в отсеке. Маркус слышал дыхание пяти человек и гул вентиляции за переборкой.

– На четыре минуты, – повторил он. – Восемнадцать вместо двадцати двух.

– При средних допущениях.

Маркус смотрел на Лиру. Она стояла перед экраном, руки по швам – жестикуляция прекратилась, как будто кто-то выключил рубильник. Глаза – прямо на него. Ждущие.

Он знал, что должен спросить. Знал, что вопрос будет жестоким. Знал, что она это знает.

– Коэн.

– Да.

– Ты доверяешь этим цифрам?

Лира замерла.

Маркус видел это – физическое замирание, которое описывали в её медицинском досье. Глаза остекленели, фокус ушёл, руки – неподвижные, как у манекена. Перезагрузка. Одна секунда. Две. Три.

Потом она моргнула, и жизнь вернулась – резко, как включённый свет.

– Модель показывает…

– Я спросил не про модель.

Слова повисли в воздухе. Маркус не повышал голоса. Не менял тона. Он произнёс это так же тихо, как говорил всё остальное, – но тишина после его слов была другого качества. Плотная. Как вакуум.

Лира сглотнула. Маркус видел движение горла.

– Я нашла ошибку в базовом допущении предыдущей версии модели, – сказала она. Медленно. Выверяя каждое слово, как инженер выверяет каждый болт. – Ступенчатый отклик объясняет расхождения, которых не объясняла линейная экстраполяция. Корреляция с данными четвёртого прорыва – значимая. Но выборка – два прорыва, для которых у меня есть полные сырые данные. Два набора. Этого мало для статистически…

– Коэн.

Она остановилась.

– Да или нет.

Пауза. Долгая. Маркус считал секунды – привычка, от которой не мог избавиться.

– Я доверяю этим цифрам больше, чем предыдущим, – сказала Лира. – Но я не доверяю им настолько, чтобы поставить на них чью-то жизнь.

Маркус кивнул. Один раз. Коротко.

Это был честный ответ. Не тот, который он хотел услышать – но тот, который мог уважать. «Да» от учёного, который уже однажды сказал «да» и ошибся, стоило бы меньше.

– План миссии утверждён Церерой на основании окна в двадцать две минуты, – сказал он. – Ваша новая модель даёт восемнадцать при средних допущениях. Вопрос: нужно ли менять план?

Он смотрел не на Лиру. Он смотрел на экипаж. На их реакции.

Рен – задумчиво потирал большой палец о средний, привычка, которая появлялась у него при обработке новой информации. Алекс – неподвижен, руки по-прежнему скрещены, но безымянный палец правой руки перестал дрожать. Юн – записывала что-то в планшет, глаза переключались между графиком и текстом. Чен – смотрела на Лиру. Не на график. На Лиру.

Маркус зафиксировал.

– Тагава, – сказал он. – РК. При сокращении окна на четыре минуты – есть ограничения?

Рен покачал головой.

– Для неё всё равно, сколько времени – четырнадцать минут или двадцать две. Она выходит на рабочий режим за четыре и три, работает, пока есть энергия. Вопрос не в ней – вопрос в том, что мы успеем сделать за это время.

– Варда. Программа зондирования при восемнадцатиминутном окне.

– Четыре зонда, – ответил Алекс мгновенно. – Без полной телеметрии на третьем и четвёртом – только пакетная передача. Потеряем процентов тридцать данных, но уложимся.

– При четырнадцатиминутном?

Пауза. Короткая.

– Три зонда. Минимальная программа. Херово, но живы.

Маркус повернулся к Юн.

– Медицинские ограничения.

– Когнитивное воздействие пропорционально длительности экспозиции, – ответила Юн. – Четыре минуты меньше – это четыре минуты меньшей деградации. С медицинской точки зрения, сокращение окна – благо.

Чен. Маркус посмотрел на неё.

– Чен. Жизнеобеспечение при сокращённом цикле.

– Без ограничений, – ответила Нора. Голос – ровный, профессиональный. – Перераспределение энергии на РК не зависит от длительности. Могу держать контуры в урезанном режиме столько, сколько потребуется.

Маркус вернул взгляд к экрану. График ступенчатого отклика – красные точки на чёрном фоне. Лестница, ведущая вверх.

– Церера утвердила план на основании двадцати двух минут, – сказал он. – Запрос на изменение: связь – шесть часов в одну сторону. Ответ – в лучшем случае через двенадцать. Мы не меняем план.

Лира открыла рот. Маркус увидел это краем глаза и поднял руку – ладонь вперёд, останавливающий жест.

– Мы не меняем план, – повторил он. – Потому что план допускает минимальную программу при четырнадцати минутах. Потому что новая модель не проверена, и через двенадцать часов Церера может сказать «ваш физик ошибается, работаем по двадцати двум». И потому что мы не знаем, в какую сторону модель неточна.

Он посмотрел на Лиру.

– Но ваша модель будет загружена в бортовую систему как альтернативный сценарий. Если в ходе прорыва отклик покажет ступенчатую структуру, мы переключаемся на неё. Подготовьте протокол переключения.

Лира кивнула. Маркус видел – она хотела спорить. Видел это по напряжению в плечах, по тому, как пальцы сжали планшет. Но она не спорила. Профессионализм – или усталость. Или понимание того, что спорить с капитаном, который только что принял её модель как запасной вариант, – значит требовать большего, чем она может обосновать.

– Есть ещё кое-что, – сказала Лира.

Маркус ждал. Он знал, что есть ещё кое-что – по её глазам, по лихорадочному блеску, который не имел отношения к ступенчатому отклику.

Лира вывела на экран новый файл. Гравиметрия второго зонда четвёртого прорыва. Последние 3,7 секунды. Голубые линии на чёрном фоне – осцилляции пространства-времени, сложенные в структуру.

– Последние три и семь десятых секунды данных с зонда-два четвёртого прорыва, – сказала она. – Зона чистого сигнала – иммунный ответ отсутствует. В этом окне зонд зафиксировал структурированный паттерн в гравиметрии. Не шум, не артефакт – вероятность случайного совпадения – десять в минус семнадцатой.

Она замолчала. Экран светился голубыми линиями.