Эдуард Сероусов – Тихий порог (страница 10)

– Доктор.

– Подожди, подожди… – Чен поднял палец, не оборачиваясь. На экране перед ним – серия графиков, бегущие строки данных, ещё одна голографическая проекция мозга, на этот раз с зелёными и жёлтыми зонами. – Секунду. Нет, три секунды. Пять. Ладно, десять.

Корсакова ждала. Терпение было не её сильной стороной, но ожидание – профессиональным навыком. Она ждала в засадах по восемь часов. Она могла подождать десять секунд учёного.

Чен развернулся – в невесомости это выглядело как медленный кувырок, во время которого он чуть не задел ногой стеллаж с образцами – и посмотрел на неё. Сверху вниз. Его лицо было перевёрнутым, что придавало ему выражение печального клоуна.

– Майор. Привет. Простите, я… данные не ждут. То есть ждут, конечно, они данные, они не деградируют, но мой мозг на них настроен прямо сейчас, и если я переключусь, мне потом двадцать минут возвращаться, это как… как нейронная инерция, если хотите. Мозг – это масса, и у него есть импульс, и перенаправить импульс стоит энергии, и…

– Чен.

– Да?

– Поле.

– А. Да. Поле.

Он отстегнулся от потолочной консоли, перевернулся – грациозно, надо отдать ему должное: за четыре дня на борту он освоил невесомость на уровне «не врезаюсь в стены» – и завис перед Корсаковой. На расстоянии метра. В замкнутом пространстве лаборатории – интимно близко, но в невесомости понятие личного пространства размывалось: все жили друг у друга на головах, иногда буквально.

– Поле, – повторил он. – Подожди, подожди, я соберу… ладно. Значит, так. За эти четыре дня я продвинулся. Не сильно. Но существенно. Смотрите.

Он вывел на экран новую проекцию – не мозг, а карту. Сфера Маяка в центре, концентрические кольца вокруг.

– Маяк генерирует поле. Это мы знали. Чего мы не знали – и чего, честно говоря, быть не должно, – поле имеет радиус действия, значительно превышающий размер объекта. Значительно. Нет, не так. Безумно. Оно не должно работать на таком расстоянии. Никакое известное нам физическое взаимодействие не может… – Он осёкся, увидел выражение лица Корсаковой. Собрался. – Короткая версия. Поле чувствуется уже сейчас.

– Сейчас.

– Сейчас. На расстоянии четырёх с половиной тысяч километров от Маяка. Мы измеряем нейроактивность экипажа с момента вылета – стандартные мониторы в медотсеке, ничего инвазивного. За четыре дня у восемнадцати из тридцати человек на борту – микроизменения в электроэнцефалограмме. Минимальные. Статистически значимые, но субъективно – незаметные. Никто ничего не чувствует. Пока.

Корсакова молчала. Четыре с половиной тысячи километров – это расстояние, на котором они находились сейчас. Через два дня будет меньше ста.

– Что за изменения? – спросила она.

– Снижение базовой активности миндалевидного тела. На два-три процента. Ерунда, в пределах нормальных суточных колебаний, я бы не обратил внимания, если бы не искал специально. Но тренд – однонаправленный. У всех восемнадцати – снижение. Ни у одного – повышение. Это не суточный ритм. Суточный ритм – туда-сюда. Это – только туда.

– Миндалевидное тело, – сказала Корсакова. – Это то, что в сигнале.

– Именно. Поле уже работает. Издалека, слабо, почти неощутимо – как камертон на другом конце комнаты. Вы его не слышите, но ваши барабанные перепонки чуть-чуть вибрируют. Оно… подожди, как бы объяснить… оно не давит. Оно резонирует. Оно ищет частоту агрессии и входит в противофазу. Если вы не генерируете сигнал – оно вас не видит.

– А если генерирую?

Чен посмотрел на неё. Его лицо – вытянутое, худое, с мешками под глазами от недосыпа – стало серьёзным. Непривычно серьёзным для человека, который каждое второе предложение начинал с «подожди» и каждое третье заканчивал аналогией.

– Если генерируете – оно вас гасит. Не мгновенно – градиентно. Чем ближе к Маяку, тем жёстче. У оболочки – тошнота, дезориентация. В среднем слое – по моим расчётам – спутанность сознания, обмороки. У ядра – полная блокировка нейронной активности, связанной с агрессией. Потеря сознания для тех, чей разум слишком… – он подбирал слово, – …слишком заточен под бой.

Тишина в лаборатории – только гул VASIMR-а, только далёкий ритм корабля.

– Мои люди, – сказала Корсакова. – Мои люди – худшие кандидаты для проникновения. Верно?

– Да, – сказал Чен. Тихо. – Специальная подготовка CQB – это, по сути, оптимизация агрессивных реакций. Рефлексы, скорость, готовность к атаке – всё, что вы тренируете годами. Для поля это… – он сделал жест рукой, – …это как маяк. Простите за каламбур. Ваши бойцы – самые яркие мишени. Вы – самая яркая мишень.

Корсакова не ответила. Она смотрела на проекцию – концентрические кольца вокруг Маяка, градиент от зелёного (безопасно) через жёлтый (дискомфорт) к красному (нетерпимо) и чёрному (потеря сознания). Красная зона начиналась на подходе к оболочке. Чёрная – у ядра. И она, и каждый человек в «Кайросе», и каждый военный на обоих кораблях – все они попадали в категорию наивысшего риска.

Побеждает не сильнейший. Побеждает наименее опасный.

Мысль пришла сама – чужая, неудобная, как камешек в ботинке. Корсакова привыкла быть инструментом. Точным, надёжным, откалиброванным. Инструментом, который решает проблемы. Двадцать лет карьеры – от кадета до майора, от земных казарм до станции на орбите Сатурна – были историей совершенствования этого инструмента. Быстрее. Точнее. Жёстче. Каждая тренировка, каждая операция, каждое решение – заточка лезвия. И теперь лезвие оказалось не просто бесполезным. Оно оказалось проблемой.

– Спасибо, Чен, – сказала она. – Данные о нейроактивности экипажа – мне на терминал. Обновление – каждые двенадцать часов.

– Есть, – сказал Чен и тут же поправился: – То есть, да, конечно, я пришлю. Я не военный, я не… «есть» – это не мой формат. Я пришлю.

Она развернулась к выходу. В дверях остановилась.

– Чен. Вы сказали, поле не действует на тех, кто не генерирует сигнал. Что это значит на практике? Кто может войти внутрь?

Чен подвис – и в невесомости, и в мыслях.

– Теоретически… человек с минимальной агрессивной реакцией. Не солдат. Не боец. Кто-то, чей мозг не заточен под конфликт. Учёный. Ребёнок. Монах. Кто-то, кто не воспринимает мир как угрозу.

– Учёный, – повторила Корсакова.

– Учёный, – подтвердил Чен. И добавил, тише, будто только сейчас осознав: – Вроде меня.

Корсакова кивнула. Вышла. Мембрана шлюза закрылась за ней с тихим вздохом.

В узком коридоре «Аргонавта» пахло ужином – рационы, разогретые в термоэлементе, выдавали сладковатый химический запах, который намертво впитывался в стены. Корсакова шла к своей каюте – четыре шага по коридору, мембрана, койка – и думала о том, о чём не хотела думать.

Двадцать лет она строила себя как щит. Каждый навык – от стрельбы до тактики, от рукопашного боя до управления группой в экстремальном стрессе – был элементом этого щита. Каждый шрам на руках, каждый перелом, каждая бессонная ночь – это было строительство. Архитектура человека, чья ценность определялась одним: способностью встать между угрозой и теми, кого нужно защитить.

И теперь ей говорили, что эта архитектура – проблема. Что щит притягивает удары, а не отражает их. Что всё, чем она являлась, делает её не защитником, а уязвимостью.

Она вошла в каюту – тесную, как гроб, с откидной койкой, терминалом и зеркалом, в котором она не хотела сейчас видеть своё лицо. Легла. Притяжение от двигателя – десятая g – держало её на койке, лёгкое, как рука на плече. Палуба гудела. Стены вибрировали. «Аргонавт» нёс их через пустоту со скоростью двадцати километров в секунду, и каждый из этих километров приближал их к объекту, который с каждым часом знал их мозг чуть лучше.

Она закрыла глаза. Три секунды. Одиннадцать рук. Открыла.

Ладно.

На «Немезиде» было темнее.

Не физически – освещение стандартное, те же светодиоды с синеватым оттенком, – но темнее в другом смысле. «Немезида» был военным кораблём, не исследовательским. Сто двадцать метров, экипаж тридцать четыре, два рейлгана, тактический лазер, торпедные аппараты. Коридоры – у́же, чем на «Аргонавте», и ниже: здесь экономили на объёме жилых помещений ради толщины обшивки. Переборки – не мягкие панели, а голый металл с наваренными рёбрами жёсткости. Конденсат на холодных стенах. Запах тот же – пластик, озон, пот, – но гуще, концентрированнее: тридцать четыре человека в объёме, рассчитанном на комфорт двадцати.

Лейтенант-коммандер Нуо Синь шла по коридору второй палубы и считала.

Она всегда считала. Это было не привычкой – профессией. Навигатор живёт в мире чисел: расстояния, скорости, углы, дельта-V, время перелёта, запас топлива. Мир, в котором каждое решение – уравнение, и каждое уравнение имеет правильный ответ. Нуо любила этот мир. Он был честным. Числа не лгали.

Сейчас она считала шаги. Двадцать семь от навигационного поста до каюты. Она проходила этот путь четырежды в день – начало вахты, конец вахты, обед, душ – и каждый раз: двадцать семь шагов. Магнитные ботинки щёлкали по стальным полосам палубы – мерный, ритмичный звук, как метроном. Щёлк, щёлк, щёлк.

На тринадцатом шаге – пересечение с поперечным коридором, ведущим к кормовым отсекам. Оружейный. Торпедный. Инженерный. Зоны ограниченного доступа – красная маркировка на мембранах, биометрические замки. Нуо прошла мимо, как проходила каждый день.