Эдуард Сероусов – Тихий порог (страница 12)

Мягкий. Бледный. Без источника. Свет, который был просто – везде.

– Он нас впускает, – сказал Чен по интеркому. Его голос – искажённый динамиком шлема, чуть металлический – звучал так, как обычно звучит голос человека, который видит то, во что не верил до последней секунды.

– Или заманивает, – сказал Рамирес. Тихо. Без юмора.

– Без комментариев в эфире, – сказала Корсакова. – Построение. Порядок входа: я первая. Хассан – два метра. Рамирес – четыре. Чен и Фриш – шесть, между ними. Танака – замыкающий. Интервал – две секунды. Маневровые ранцы – минимальная тяга. Фонари – на максимум. Оружие – на предохранителе. Вопросы – нет. Пошли.

Она оттолкнулась от стойки маневрового ранца – микроимпульс, десятые доли метра в секунду – и поплыла к отверстию. Пять метров. Четыре. Три. Поверхность Маяка – рядом, близко, так близко, что если бы она протянула руку, перчатка скафандра коснулась бы абсолютного чёрного.

Она не протянула руку. Ещё не сейчас.

Два метра. Край отверстия – чёткий, гладкий, без заусенцев или неровностей. Толщина оболочки – Корсакова оценивала на глаз – около тридцати сантиметров. Тридцать сантиметров материала, который поглощал свет, не имел массы (или имел, но не воздействовал на орбиты окружающих тел), и поддерживал температуру тридцати семи градусов в космическом вакууме. Тридцать сантиметров невозможного.

Она пересекла порог.

И мир изменился.

Первое – свет. Он шёл отовсюду. Не от ламп, не от поверхностей – просто существовал, как воздух, как фон. Бледный, чуть тёплый по спектру – не белый, не жёлтый, а нечто среднее, цвет, для которого не было точного названия. Свет не создавал теней. Корсакова подняла руку – перчатка скафандра, серый композит, – и тень от руки отсутствовала. Рука просто… была. Освещённая со всех сторон одинаково, плоская, лишённая объёма, как нарисованная. Мозг споткнулся об это – тень была базовым инструментом ориентации, мозг строил трёхмерную модель мира на основе теней, без теней мир становился двумерным, и вестибулярный аппарат не мог с этим согласиться.

Тошнота. Первая волна – слабая, как лёгкий качок на корабле. Корсакова сглотнула, сжала зубы. Не от поля – от дезориентации. Или от поля. Она не могла разделить.

Второе – пространство. Она вошла через отверстие диаметром два метра и оказалась в помещении, размеры которого мозг отказывался обрабатывать. Купол. Или сфера. Или – нечто, что не было ни куполом, ни сферой, потому что стены плавно изгибались, уходя вверх – если было «вверх» – и в стороны, и вниз, и расстояние до них было одновременно тридцать метров и триста, и это было невозможно, но глаза видели именно это: пространство, которое было больше, чем должно быть. Намного больше.

Фонарь скафандра ударил конусом белого света в бледный рассеянный свет Маяка – и конус растворился. Не погас – растворился, как ложка сахара в тёплой воде. Фонарь работал – Корсакова видела отражение на внутренней поверхности шлема, – но его луч не доставал до стен. Свет уходил и не возвращался. Стены не отражали его – впитывали, как промокательная бумага впитывает чернила.

– Матерь Божья, – прошептал кто-то в интеркоме. Танака. Или Хассан. Голос был тихим, благоговейным, как в церкви.

– Тихо, – сказала Корсакова. И услышала своё дыхание.

Это было третье. Звук. Точнее – его отсутствие. На «Аргонавте» в скафандре ты слышал три вещи: собственное дыхание, шорох сервоприводов и гул корабля, передававшийся через подошвы. Здесь – в Маяке – корабля не было. Подошвы не касались ничего: невесомость, чистая, без притяжения. Сервоприводы – да, тихий шорох при каждом движении. Дыхание – да, и оно было слишком громким. Вдох – как порыв ветра. Выдох – как вздох великана. В тишине Маяка – абсолютной, активной, давящей, как если бы тишина была не отсутствием звука, а его противоположностью – собственное дыхание становилось невыносимо интимным. Корсакова слышала шум крови в ушах, слышала биение сердца, слышала, как язык касается нёба при сглатывании. Она была внутри собственного тела – заперта в нём, как в скафандре внутри скафандра.

И четвёртое. Поле.

Оно пришло не сразу. Не ударом – волной. Медленной, тёплой, почти нежной. Как если бы кто-то положил тёплую ладонь на лоб и надавил – не больно, не сильно, просто… настойчиво. Корсакова почувствовала это затылком: лёгкое давление, которого физически не было – шлем не менял давления, датчики не показывали аномалий, – но мозг утверждал, что кто-то трогает его изнутри.

Тошнота – вторая волна, сильнее первой. Корсакова сжала поручень маневрового ранца и заставила себя дышать ровно. Вдох – четыре секунды. Выдох – четыре секунды. Контроль. Контроль – это всё, что у неё есть. Контроль – это то, что отличает её от паники.

– Корсакова – группе. Статус.

– Хассан – чисто. Немного… странно. Но чисто.

– Рамирес – нормально. – Голос Рамиреса – ровный. Слишком ровный. Корсакова знала этот тон. – Ориентация потеряна. Верх-низ – не определяется. Работаю по приборам.

– Чен – я… подожди… – Пауза. Шорох. – Я в порядке. Нет, лучше, чем в порядке. Вы это видите? Вы видите, насколько это…

– Чен. Статус.

– Функционален. Ориентация – стабильна. Тошноты нет. Вообще нет. Interesting.

– По-русски, доктор.

– Интересно. У меня нет тошноты. Ноль. А у вас – есть?

Корсакова не ответила. Она смотрела на Чена – его скафандр был в шести метрах, жёлтая маркировка научной группы на плече, шлем повёрнут вверх, к невидимому потолку. Он висел в невесомости расслабленно – не сгруппированно, как бойцы, а свободно, раскинув руки, как будто плыл на спине в озере. Ему было хорошо.

Ей – нет.

Поле различало их. Чен – учёный, мозг, настроенный на любопытство, а не на угрозу. Она – солдат, мозг, двадцать лет калиброванный на бой. Для поля Чен был фоном. Она – сигналом.

– Фриш – функциональна. – Голос Фриш: сухой, контролируемый, с лёгкой хрипотцой. – Лёгкое головокружение. Терпимо.

– Танака – в норме. Ощущение… давления. Как будто уши заложило. Но терпимо.

– Принято. Группа – вперёд. Скорость – минимальная. Дистанция – два метра. Не терять визуальный контакт.

Они двинулись. Шесть фигур в скафандрах – серых (военные) и жёлтых (учёные) – медленно плывущих через пространство, которое не подчинялось правилам. Маневровые ранцы давали микроимпульсы – крошечные выбросы сжатого азота, поворачивающие тело на доли градуса. В невесомости – единственный способ управлять движением. Каждый импульс расходовал газ; газа было на шесть часов активного маневрирования. Шесть часов – это бюджет. Каждый поворот, каждая остановка – расход.

Купол – если это был купол – сужался. Или не сужался – менялся. Стены, которые казались далёкими, оказывались ближе, чем ожидалось, а потом – дальше. Восприятие расстояния плавало, как будто пространство дышало: вдох – стены сжимаются, выдох – расходятся. Это не было иллюзией – инерциальный навигатор в скафандре Корсаковой показывал стабильное движение по прямой, но глаза говорили другое, и мозг разрывался между двумя версиями реальности.

– Чен, – сказала Корсакова. – Навигатор.

– Вижу. Мой тоже дрейфует. Гироскопы показывают поворот на два градуса в минуту, но я не поворачиваюсь. Или поворачиваюсь, но не чувствую. Или… – Он замолчал. Потом: – Пространство. Подожди, подожди. Пространство здесь не евклидово. Нет, это не то слово. Евклидово, но… с оговорками. Как если бы метрика была переменной. Расстояние между двумя точками зависит от… от чего-то. Не от направления. От чего-то другого.

– Короткая версия, Чен.

– Навигация по приборам ненадёжна. Мы можем заблудиться.

Корсакова приняла это – не как проблему, а как данность. Данность: GPS не работает (нет спутников, нет сигнала). Инерциальная навигация дрейфует (гироскопы врут). Визуальная навигация – невозможна (нет ориентиров, нет теней, расстояния плавают). Единственный надёжный якорь – точка входа: шлюз, через который они вошли. Прямая линия назад.

– Группа – привязка. Разматываем кабель от точки входа.

Хассан достал катушку: триста метров тонкого полимерного троса, закреплённого карабином на поясе скафандра. Свободный конец он зафиксировал на краю шлюза – магнитный зажим, плотный, надёжный. Трос – физическая нить, связывающая их с выходом. Примитивно. Эффективно. В мире, где приборы лгали, верёвка была честнее компьютера.

Они двигались дальше. Купол – или что бы это ни было – плавно переходил в коридор. Не резко: стены сходились, потолок опускался (или пол поднимался – в невесомости разницы не было), и пространство сужалось, и сужение это было не механическим, а органическим. Как если бы они вошли в горло живого существа.

Коридор. Три метра в диаметре – примерно, потому что диаметр менялся, пульсировал на уровне миллиметров, и это едва заметное движение стен было первым признаком того, что Маяк – не мёртвая конструкция. Стены – матовые, бледные, без швов. Свет шёл из них – не ярко, но достаточно, чтобы фонари скафандров были бесполезны. Температура стен – Корсакова видела на дисплее шлема – тридцать восемь градусов. Не тридцать семь, как на поверхности. Тридцать восемь. На один градус теплее. Как будто они вошли глубже, и организм – Маяк – стал чуть теплее, чуть живее.

– Майор, – сказал Рамирес. – Разрешите проверить стену.