Эдуард Сероусов – Тихий порог (страница 9)
Чен выключил экран. Потёр глаза. Встал – ноги подкосились, и он ухватился за край стола, переждал головокружение. Сорок один час. Хватит. Тело – не расходный материал, как бы мозг ни убеждал в обратном.
Он поплыл к выходу – мимо стеллажей с оборудованием, мимо стойки с образцами, мимо окна, за которым был не космос, а соседний модуль: трубы, кабели, серый композит. Мимо всего привычного, знакомого, человеческого мира, который двадцать два часа назад был единственным миром, а теперь – мирком. Маленьким, тесным, уязвимым мирком на орбите газового гиганта, на расстоянии восьмидесяти световых минут от дома, в полутора миллиардах километров от ближайшего дерева.
И в шести днях лёта от чёрной сферы, которая знала его мозг лучше, чем он сам, и говорила одно слово:
Глава 3: Транзит
Палуба гудела.
Не дрожала, не вибрировала – гудела. Низкий, непрерывный звук, идущий отовсюду и ниоткуда: из стен, из потолка, из пола, из костей. VASIMR-двигатель «Аргонавта» разгонял аргоновую плазму в магнитном сопле кормового модуля, и этот процесс – ядерный реактор греет газ, магниты формируют поток, поток покидает корабль со скоростью пятидесяти километров в секунду – создавал вибрацию, которая передавалась через каждую балку, каждый болт, каждый миллиметр корпуса. На «Дионе», где центрифуга и масса станции гасили колебания, это ощущалось как далёкий гул. На «Аргонавте» – как если бы ты жил внутри басовой колонки.
Корсакова привыкла за первые сутки. Экипаж «Аргонавта» – двадцать два человека, каждый из которых провёл в космосе достаточно, чтобы не жаловаться на мелочи, – привыкли за первые часы. Научная группа – восемь человек, половина из которых совершала первый межлунный перелёт, – не привыкнет никогда, и это было видно: доктор Фриш постоянно массировала виски, геолог Прайс жевал обезболивающее, как конфеты, а Чен, казалось, вообще не замечал вибрации – его мозг обрабатывал информацию на частотах, где телесные ощущения не имели приоритета.
День второй. Разгон. Ноль целых одна десятая g – лёгкая тяжесть, достаточная, чтобы определить верх и низ, недостаточная, чтобы ходить нормально. Экипаж «Аргонавта» передвигался характерной «лунной» походкой – скорее серия контролируемых прыжков, чем шаги. Магнитные ботинки помогали: они цеплялись за стальные полосы, встроенные в палубу, и давали иллюзию опоры. Иллюзию. В условиях десятой g эта опора была условностью: резкий поворот – и ноги отрывались от пола, тело начинало медленный дрейф к переборке, и нужно было хватать поручень, прежде чем лоб встретится со стеной.
Корсакова собрала «Кайрос» в грузовом отсеке – единственном помещении «Аргонавта», достаточно большом для тренировок. Не просторном: семнадцать метров в длину, девять в ширину, пять в высоту. Контейнеры с оборудованием прижаты к стенам магнитными захватами, образуя некое подобие полосы препятствий. Освещение – дежурное, тусклое, с оранжевым оттенком, от которого лица казались восковыми. Воздух пах маслом от гидравлики, пылью от упаковки и чуть-чуть – озоном от силовых кабелей, проложенных вдоль потолка.
– Кайрос, построение.
Пятеро. Раньше – шестеро, но Кэпшоу был переведён в оперативный резерв «Аргонавта» из-за нехватки персонала. Рамирес, Танака, Окафор, Хассан, Нунес. Пять бойцов в тренировочных комбинезонах и магнитных ботинках, выстроенных в шеренгу вдоль переборки. Пять пар глаз, пять разных лиц, пять разных способов стоять в пониженной гравитации. Рамирес – прямо, неподвижно, руки сцеплены за спиной, как будто на параде. Танака – чуть расслабленнее, вес переминается с ноги на ногу, привычка новозеландцев, которые не умеют стоять на месте. Окафор – идеально ровно, подбородок приподнят, взгляд в точку над головой Корсаковой. Хассан – молча, широко, как шкаф. Нунес – самый молодой, двадцать шесть, с нервной энергией в каждом движении, ногти обкусаны до мяса.
– Ситуация, – сказала Корсакова. Она стояла перед ними, и палуба гудела под её ботинками, и эта вибрация поднималась по ногам, по позвоночнику, заполняла грудную клетку – привычный, раздражающий фон, как шум в ушах, который учишься игнорировать, но который никогда не уходит. – Через четыре дня мы подойдём к объекту. Вероятно – войдём внутрь. Среда – неизвестная. Угрозы – неизвестные. Протоколы CQB – стандартные, но адаптированные. Вопросы.
– Адаптированные как? – спросил Танака.
– Информация от научной группы. Объект генерирует… – она замолчала на полсекунды, подбирая формулировку, потому что «подавляющее поле, воздействующее на нейронные контуры агрессии» звучало как лекция, а Корсакова не читала лекций, – …помехи. Электромагнитного характера. Действуют на нервную систему. Конкретно – на реакции, связанные с боевым поведением. Симптомы: тошнота, дезориентация, в тяжёлых случаях – потеря сознания.
Тишина. Пять пар глаз – внимательных, профессиональных, оценивающих.
– Чем ближе к объекту, тем сильнее, – продолжала Корсакова. – Чем выше уровень боевой подготовки – тем сильнее воздействие.
Пауза.
– Майор, – сказал Рамирес. Медленно, как будто перекатывая слово во рту, пробуя на вкус. – Вы хотите сказать, что лучшие бойцы – самые уязвимые.
– Да.
Рамирес кивнул. Коротко, безэмоционально. Принял. Обработал. Не обрадовался, не запаниковал – просто переложил факт из стопки «неизвестное» в стопку «данность». Это было то, что делало его хорошим солдатом: он не спорил с реальностью. Он адаптировался.
– Адаптация, – сказала Корсакова, будто прочитав его мысль. – С сегодняшнего дня – новый модуль. В дополнение к стандартному CQB: работа в условиях сенсорных помех. Дезориентация, ограниченная видимость, нарушенная координация. Мы не знаем, что нас ждёт внутри. Но мы можем быть готовы к тому, что тело будет врать.
– Отрабатываем на вестибулярке? – спросил Нунес. Его голос – быстрый, чуть выше, чем у остальных, – выдавал возраст и нервозность, которую он ещё не научился прятать.
– Вестибулярка, затемнение шлемов, белый шум в наушниках. Ротация: двое работают, трое наблюдают. Запись на шлемовые камеры – разбор после каждого подхода. Рамирес, ты первый. Танака – партнёр.
Они работали три часа. Корсакова наблюдала – с той безжалостной внимательностью, которая была её главным инструментом. Не секундомер, не очки – глаза. Она видела, как двигались её люди, и в этом движении читала всё: кто устал, кто злится, кто боится, кто компенсирует, кто на пределе.
Рамирес был блестящ. Даже с затемнённым шлемом, даже с белым шумом в наушниках, даже в десятой g, где каждый толчок отправлял тело в непредсказуемый дрейф – он двигался так, как будто невесомость была его естественной средой. Разворот, перехват поручня, смена вектора – текуче, без рывков, без паузы. Он стрелял из учебной флешетты вслепую, по звуку маркеров, и попадал в семи случаях из десяти. Он находил партнёра в темноте за четыре секунды – на две быстрее, чем кто-либо другой в отряде.
И он был дёрганый.
Корсакова видела это. Остальные – нет, или не хотели видеть. Микродвижения: палец чуть жёстче на спусковом крючке, чуть дольше на повороте – тело ожидало удара, которого не было. Голова – рывком влево при каждом неожиданном звуке, даже когда наушники заполняли мир статикой. Мышцы шеи – натянутые, как канаты. ПТСР не убивает мастерство. Оно садится на него верхом и пришпоривает, и лошадь бежит быстрее, но в глазах лошади – белки.
– Рамирес. Перерыв.
– Не нужен, майор.
– Перерыв. Десять минут. Вода. Дыхание. Это не просьба.
Он остановился. Снял шлем – мокрые волосы, пот на висках, глаза ясные, но чуть расширенные. Посмотрел на неё. Улыбнулся – одними губами, без глаз.
– Ненавижу перерывы, – сказал он.
– Знаю.
– Как на «Калипсо». Ждать хуже, чем делать. Всегда хуже.
Он сказал это просто, без надрыва, как констатацию погоды. Потом поплыл к стене, где висел держатель с пакетами воды. Корсакова смотрела ему вслед – на широкую спину в тренировочном комбинезоне, на руки, которые двигались уверенно и точно, – и считала. Не секунды. Дни. Через четыре дня они будут внутри объекта, который реагирует на боевую подготовку как на заразу. И Рамирес – лучший стрелок, лучший боец, человек, в котором ПТСР от «Калипсо» накалило каждый нерв до предела, – будет первым, кого объект вырубит.
Она не могла его отстранить. Она не могла его заменить. Она могла только подготовить его – насколько это вообще возможно – к среде, в которой всё, что делало его выдающимся бойцом, станет уязвимостью.
Ирония, подумала Корсакова. Не смешная. Никогда не смешная.
День четвёртый.
Корабли шли параллельными курсами – «Аргонавт» впереди, «Немезида» в трёхстах километрах позади и на двадцать градусов выше по эклиптике. Лазерная связь между ними – луч тоньше карандаша, направленный с точностью до угловой секунды. Безопасный канал, невидимый для постороннего наблюдателя. Если только посторонний наблюдатель не знал, куда смотреть.
Корсакова нашла Чена в лаборатории «Аргонавта» – модуле размером с двуспальную каюту, набитом оборудованием так плотно, что два человека помещались только если один из них был в невесомости. Чен, разумеется, был в невесомости – пристёгнут к рабочей консоли на потолке, вниз головой относительно Корсаковой, что его, по-видимому, не смущало.