Эдуард Сероусов – Теорема Урожая (страница 11)
– Не знаю, – сказал он. – Пока.
Он повернулся и пошёл к командному ангару – звонить Сантьяго, писать первый отчёт, думать о том, что делать дальше. За спиной Атакама нагревалась и молчала, и в центре этого молчания стояла она, и Янис не оглядывался, но знал, что она там – воспринимает весь спектр одновременно и, возможно, думает о слове «наше».
Или не думает. Или думает иначе, чем то, что он называет «думает».
Это тоже предстояло выяснить.
Глава 5. Фракции
Зал заседаний Федерального совета был построен в расчёте на то, чтобы внушать доверие к процессу.
Это Эшби Мукерджи понял ещё в первый раз, когда вошёл сюда двадцать два года назад – тогда в ранге заместителя генерального секретаря, с папкой документов и ощущением, что все присутствующие знают что-то, чего не знает он. Потолки высокие, дерево тёмное, свет тёплый и ровный, расположение кресел подчёркивает одновременно равенство и иерархию – все за одним столом, но во главе – место. Зал говорил:
Сегодня ложь не помогала.
– Я хочу услышать конкретику, – сказал генерал Сайга Ренн, не повышая голоса. Он никогда не повышал голоса в помещениях. За двадцать лет совместной работы – сначала заочной, потом личной – Эшби не слышал, как Ренн кричит. Это было отдельно пугающим качеством: человек, который не нуждается в громкости, чтобы быть услышанным. – Конкретику по срокам. Конкретику по ресурсам. Конкретику по тому, что именно эта группа сделала за шесть месяцев, кроме переговоров о переговорах.
– Переговоры о переговорах – это и есть процесс, – сказал Эшби. – Когда нет прецедента, процесс – это всё, что у нас есть.
– Прецедент есть. – Ренн не смотрел на него – смотрел на экран, где висела схема барьера, та же, что Эшби видел на двадцати брифингах за последние полгода. – Тридцать один год. Это – прецедент. Это – конкретный срок, в который нам нужно принять конкретное решение. Каждый месяц переговоров о переговорах – это месяц, которого потом не будет.
За столом было семнадцать человек: министры, советники, военные, технические эксперты, два представителя Марсианского Содружества по видеосвязи с заметной задержкой сигнала. Представитель Независимого Пояса – астероидный консорциум – прислал письменную позицию, суть которой сводилась к тому, что у них своя инфраструктура и они посмотрят, как решат остальные, прежде чем присоединяться. Это тоже была позиция, хотя и называлась по-другому.
– Конкретика, – сказал Эшби, – следующая. У нас есть интерфейс Наблюдателей, который отвечает на вопросы. Мы задаём вопросы. Мы собираем информацию. На основании информации мы вырабатываем ответ. Это – единственная процедура, которая не ведёт к немедленному и необратимому ухудшению ситуации.
– Ваша процедура ведёт к тому, что через тридцать лет нас соберут, – сказал Ренн. – Необратимо. По вашему собственному определению.
– Возможно.
– «Возможно» – это всё, что вы можете предложить?
– Нет. Я могу предложить ещё «вероятно» и «при определённых условиях». – Эшби позволил себе это – не часто, но иногда. Ренн это знал и не обижался, он ценил точность в любой форме. – Я не могу предложить «определённо» и «гарантированно», потому что у нас нет оснований для таких слов. Термоядерный заряд в точку барьера – вот что определённо и гарантированно. Определённо не произведёт никакого эффекта или произведёт эффект, которого мы не предсказываем. Гарантированно сократит запас времени для поиска других решений.
– У вас есть другое решение.
– У меня есть другой подход.
Ренн наконец посмотрел на него. Взгляд прямой, без агрессии – просто взгляд человека, который оценивает расстояние до цели.
– Симбиоз, – сказал он. Не вопрос – маркировка.
– Взаимодействие. Мембрана вместо барьера. Обмен, а не сбор.
– Обмен чего с кем? Они существуют в субстрате тёмной материи. Мы – в барионном мире. У нас нет общего субстрата для обмена.
– Пока нет. Маре Ково работает над протоколом перевода. Если перевод – двусторонний—
– Если, – сказал Ренн, и это слово он произнёс с той же интонацией, с которой Эшби произносил «вероятно».
– Да, если. – Эшби собрал документы перед собой – машинальный жест, он давно заметил за собой эту привычку: собирать документы, когда нужно выиграть секунду. – Генерал, я понимаю логику вашей позиции. Бездействие – это смерть. Это верно. Но действие ради действия в ситуации, где мы не понимаем системы, – это тоже смерть, только быстрее. Мне нужно больше времени.
– Времени у нас ровно столько, сколько они дали. Тридцать один год минус шесть месяцев.
– Я знаю арифметику.
– Тогда знаете: каждый год ожидания – это год, который можно было использовать для подготовки к выходу за барьер.
– «Выход за барьер» – это не стратегия. Это – желание. Между ними – физика, которую ваши инженеры пока не преодолели, несмотря на все ресурсы, которые вы вложили в три ангара, о которых мы официально не знаем.
Молчание.
Эшби не смотрел на Ренна. Смотрел на стол – тёмное дерево, хорошо отполированное, в нём отражался потолочный свет размытым пятном.
– Я не требую остановить работу по прорыву, – сказал он наконец. – Я требую, чтобы она не была единственной работой. И чтобы решение о её применении принималось здесь, за этим столом, а не в ангаре.
Ренн помолчал – секунды три.
– Пока – за этим столом, – сказал он. – Потом посмотрим.
После заседания Эшби вышел в коридор и пять минут стоял у окна, смотрел на Женевское озеро. Сентябрь, вода тёмно-синяя, кое-где белые крошки парусов. Хорошее место, Женева. Ему всегда казалось, что именно это в ней и было ценным: красивое место, в котором люди исторически пытались договориться о трудных вещах. Красота помогала – немного, но помогала. Давала хоть что-то, на что можно посмотреть, когда слова заканчиваются.
Его помощница Ноа Адлер подошла сзади – он услышал её шаги, она всегда ходила чуть быстрее, чем нужно.
– Азара просит встречи, – сказала она, не здороваясь, потому что они уже виделись трижды за утро и здороваться снова казалось формальностью.
– Когда?
– Сегодня вечером. Говорит – срочно.
– У Азары всё срочно. – Эшби не отворачивался от окна. – Что именно?
– Её источники в ЕКА говорят, что интерфейс сделал нечто нестандартное. Она хочет знать детали до того, как это уйдёт в официальные каналы.
– Что за нестандартное?
– Не сказала.
Эшби подумал. Нестандартное поведение интерфейса – это могло означать многое. Если Азара уже знала раньше официальных каналов, значит, её сеть работала быстро. Это само по себе было информацией.
– Скажи – в восемь, – сказал он. – И позвони в ЕКА. Мне нужен актуальный статус по интерфейсу до встречи с ней.
– Уже звоню, – сказала Ноа и ушла так же быстро, как пришла.
Эшби смотрел на озеро ещё минуту. Потом повернулся и пошёл на следующую встречу – их было ещё четыре до вечера, и все четыре были с людьми из разных фракций, которые хотели разного и одинаково считали, что именно их вариант единственно разумный.
Это была его работа. Сидеть между людьми, которые хотят разного, и находить место, где они могут стоять рядом, не убивая друг друга. Иногда это место было больше, чем казалось с первого взгляда. Иногда его не было вовсе, и тогда он делал вид, что оно есть, и иногда этого хватало, чтобы оно появилось.
Пятьдесят лет переговорной практики. Женева, Нью-Йорк, Найроби, Пекин, Москва. Климатический кризис, ресурсные войны, марсианская независимость. Всегда находился какой-то стол, какое-то место, где можно было сесть и начать говорить.
Он надеялся, что и сейчас найдётся. Хотя впервые за пятьдесят лет не был уверен.
Фракции к сентябрю выглядели так:
Интеграционисты собрали платформу вокруг доктора Анайи Чен – философа сознания из Сингапура, которая раньше писала академические работы о природе личности при нейродегенерации, а теперь писала манифесты о том, что существование в архиве Наблюдателей – это форма бессмертия, а не смерти. Её аргументы были серьёзными – она не была фанатиком, она была философом с точными инструментами и готовностью использовать их там, куда большинство не решалось смотреть. Её слабым местом был вопрос о том, кто именно попадёт в архив: каждый из восьми миллиардов или только те, кого отберут. Внутри фракции этот вопрос уже разделил людей на два лагеря, и оба лагеря пока сосуществовали, потому что до реального выбора было ещё далеко.
Прорывники – Ренн и его инфраструктура, которую Эшби наблюдал со сдержанным уважением и конкретной тревогой. Военные, инженеры, пилоты, марсианские колонисты – люди, привыкшие к тому, что среда враждебна и единственный способ выжить – это действовать. Их проект в трёх ангарах назывался официально «Исследовательская инициатива по физике экзотических метрик», что было честью никого не обманывало: они строили что-то, что должно было пробить барьер или хотя бы попробовать. Эшби не знал деталей – не потому что они скрывали хорошо, а потому что специально не настаивал. Пока они не применяли – они были инструментом давления на переговорах, и это было полезно.
Достойные были самой маленькой и самой громкой фракцией – парадокс, который Эшби объяснял тем, что крайние позиции всегда слышнее умеренных. Кэл Мосс – бывший профессор этики в Оксфорде, человек с бородой и голосом, которые оба казались немного старомодными и именно поэтому работали, – транслировал из подполья: не потому что его преследовали, а потому что подполье было риторическим выбором, создающим ощущение сопротивления. «Умереть свободными» – это звучало красиво. Эшби знал, что красивые лозунги редко переживают столкновение с конкретными обстоятельствами, и ждал, когда это столкновение произойдёт.