Эдуард Сероусов – Тень Больцмана (страница 9)

Лю показывал: графики, спектры, корреляции. Ковалёв смотрел, задавал вопросы, хмурился. Иногда он бормотал что-то по-русски – Лю не понимал слов, но улавливал интонацию. Недоверие. Раздражение. И, постепенно, что-то похожее на тревогу.

– Вы заменили детектор, – сказал Ковалёв, глядя на журнал эксперимента.

– Да.

– И перекалибровали усилители.

– Да.

– И подключили независимую систему записи.

– Осциллограф из подсобки. Семидесятых годов, если судить по виду.

– И паттерн остался.

– На всех системах. Синхронно.

Ковалёв откинулся на спинку кресла и потёр переносицу.

– Это невозможно, – сказал он, но голос звучал уже не так уверенно.

– Я знаю.

– Нет, вы не понимаете. – Ковалёв встал и подошёл к доскам, исписанным уравнениями. – Это не просто «маловероятно» или «необычно». Это противоречит фундаментальным принципам квантовой механики. Если квантовые флуктуации показывают устойчивый паттерн, это означает либо что-то систематически неправильно с вашим экспериментом, либо…

Он не закончил.

– Либо что? – спросил Лю.

Ковалёв молчал.

За окном прошла стайка студентов, громко обсуждая какой-то экзамен. Их голоса затихли вдали.

– Покажите мне камеру, – сказал Ковалёв наконец.

Лаборатория встретила их гудением кондиционера и мерцанием мониторов.

Ковалёв остановился на пороге и осмотрелся. Он бывал здесь раньше – не часто, но достаточно, чтобы знать расположение оборудования. Вакуумная камера. Криогенные системы. Стойки с электроникой. Всё как обычно.

И всё же что-то было не так.

Он не мог сказать, что именно. Интуиция – ненадёжный инструмент для физика, но Ковалёв научился ей доверять за тридцать лет работы. Иногда она замечала вещи раньше, чем сознание успевало их сформулировать.

– Когда было последнее событие? – спросил он.

Лю посмотрел на экран.

– Четыре минуты назад.

– Значит, следующее…

– Примерно через минуту. Может, полторы.

Ковалёв подошёл к вакуумной камере. Металлический цилиндр, окружённый кожухами и кабелями. Холодный. Молчаливый. Абсолютно обыденный.

– Давление?

– Десять в минус двенадцатой торр.

– Температура?

– Два кельвина.

Ковалёв кивнул. Это был один из самых глубоких вакуумов на Земле. Внутри камеры не было практически ничего – несколько сотен молекул на кубический сантиметр, не больше. Пустота, лишённая материи.

И в этой пустоте что-то происходило.

– Событие, – сказал Лю.

Ковалёв повернулся к монитору.

Он увидел это сам – плавное отклонение на графике. Подъём, плато, спуск. Длительность около двух секунд. Внутри – сложная структура, мелкие модуляции, повторяющиеся паттерны.

Это действительно не было похоже на шум.

– Ещё раз, – сказал он. – С самого начала. Покажите мне всё.

Они работали до вечера.

Ковалёв забыл про обед, про чай, про всё, кроме данных на экране. Лю приносил ему кофе – Ковалёв машинально отодвигал чашки, не притрагиваясь. К пяти часам на столе скопилось шесть нетронутых чашек, выстроившихся в ряд как немой упрёк.

– Закон Ципфа, – сказал Ковалёв, глядя на результаты анализа Лю. – Вы уверены?

– Проверял трижды. Распределение частот паттернов следует степенному закону с показателем примерно минус один. Это характерно для естественных языков.

– Это характерно для многих вещей. – Ковалёв покачал головой. – Размеры городов. Частоты землетрясений. Доходы населения. Закон Ципфа – не доказательство разумности.

– Но и не опровержение.

– Нет. Не опровержение.

Ковалёв замолчал, уставившись на экран.

Сорок семь уникальных паттернов. Некоторые появлялись сотни раз, другие – единицы. Некоторые были простыми – несколько импульсов в определённой последовательности. Другие – сложными, многоуровневыми, с подструктурой внутри подструктуры.

Если это был язык, он был непохож ни на один язык, который знало человечество.

– Допустим, – сказал Ковалёв медленно, – чисто гипотетически, что это не артефакт. Допустим, что-то действительно генерирует эти паттерны.

– Что-то?

– Или кто-то. Хотя «кто-то» предполагает субъектность, которую мы пока не можем подтвердить. – Ковалёв встал и прошёлся по лаборатории. – Если это коммуникация, должен быть способ её декодировать. Любая коммуникация предполагает общий референтный фреймворк – что-то, что отправитель и получатель понимают одинаково.

– Математика, – сказал Лю.

– Простите?

– Математика. Это универсальный язык. Если… если там что-то разумное, оно может использовать математические концепции для коммуникации. Простые числа, например. Или арифметические последовательности.

Ковалёв остановился.

– Вы серьёзно? – Он повернулся к Лю, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. – Это… это хорошая идея. Банальная, но хорошая. С чего бы вы начали?

– С самых частых паттернов. Если какой-то паттерн появляется чаще других, он может означать что-то базовое. Единицу. Или ноль. Или… не знаю, какой-то разделитель.

Ковалёв вернулся к компьютеру.

– Покажите мне пять самых частых паттернов.

Лю открыл файл. Пять графиков появились на экране – каждый со своей характерной формой.

– Вот, – сказал он. – Первый появляется триста двадцать один раз. Второй – двести восемнадцать. Третий – сто пятьдесят четыре. И так далее.

Ковалёв смотрел на графики.

Первый паттерн был простым – один импульс, короткий и резкий.

Второй – два импульса, с небольшим интервалом между ними.