Эдуард Сероусов – Тень Больцмана (страница 6)
Что он знал наверняка?
Первое: в вакуумной камере происходили регулярные флуктуации, не объяснимые известными источниками помех.
Второе: эти флуктуации имели сложную внутреннюю структуру, которая со временем становилась ещё сложнее.
Третье: интервалы между событиями были почти, но не совсем, регулярными.
Что это могло означать?
Он не знал. Он честно не знал.
Но одна мысль не давала ему покоя. Мысль настолько абсурдная, что он боялся её даже формулировать.
Профессор Ковалёв работал над теорией больцмановских мозгов. Структур, спонтанно возникающих из вакуумных флуктуаций. Случайных, но осознающих себя конфигураций материи, появляющихся из ничего и исчезающих в никуда.
А если…
– Нет, – сказал Лю вслух. – Нет. Это безумие.
Он встал, прошёлся по лаборатории, сделал несколько глубоких вдохов.
Усталость. Переутомление. Склонность человеческого мозга находить смысл в случайных данных. Вот и всё объяснение.
Он вернулся к компьютеру и начал писать отчёт.
Он перечитал написанное и стёр последнее предложение.
Да. Так лучше. Научно и нейтрально.
Он сохранил отчёт и посмотрел на часы. 10:15. Нужно было хотя бы пару часов поспать, иначе он действительно свалится.
Лю настроил автоматическую запись, убедился, что все системы работают, и вышел из лаборатории.
В коридоре было светло и пусто. Утренний семинар уже начался – он слышал приглушённые голоса за дверью конференц-зала. Профессор Ковалёв должен был быть там, рассказывать о своей теории очередной группе скептически настроенных коллег.
Лю подумал о том, чтобы зайти. Рассказать. Показать данные.
Нет. Сначала – повторный эксперимент. Сначала – убедиться.
Он вышел из здания и направился к парковке.
Квартира Лю находилась в двадцати минутах езды от кампуса – маленькая студия на третьем этаже старого дома, с видом на автостраду и постоянным шумом трафика. Он снял её два года назад, когда приехал в Caltech из Пекина, и с тех пор так и не удосужился найти что-то лучше. Времени не было. Да и желания, если честно.
Он припарковался, поднялся по лестнице, открыл дверь.
Внутри было как обычно: неубранная кровать, стопка учебников на столе, чашка с засохшими остатками чая на подоконнике. Лю скинул ботинки, упал на кровать и закрыл глаза.
Сон не приходил.
Он лежал в темноте за опущенными жалюзи и думал о графиках. О плавных кривых, появлявшихся из ниоткуда каждые шесть-семь минут. О внутренней структуре, которая становилась всё сложнее.
Двадцать три события за шесть часов. Что будет через сутки? Через неделю?
Он вспомнил лекцию Ковалёва, на которой был месяц назад. Профессор говорил о времени существования больцмановских структур. «Чем сложнее структура, тем меньше вероятность её возникновения, и тем короче её время жизни. Простейшие флуктуации – субатомные частицы – возникают и исчезают постоянно, на масштабах планковского времени. Более сложные структуры – атомы, молекулы – требуют особых условий и живут дольше. Но по-настоящему сложные структуры – организмы, разумы – если они вообще возникают таким образом, существуют лишь мгновения. Наносекунды. Фемтосекунды. Достаточно, чтобы осознать себя, но не достаточно, чтобы что-то сделать».
Наносекунды.
Но события в камере длились секунды. Целые секунды. И повторялись.
Это не укладывалось в теорию. Или укладывалось как-то иначе, способом, который Лю не мог понять.
Он повернулся на бок и уставился на стену.
Может, он всё усложнял. Может, это была просто техническая проблема. Дефект в экранировании, о котором никто не знал. Утечка в вакуумной системе. Программная ошибка в обработке данных.
Завтра он проверит всё заново. С нуля. Заменит детектор на запасной. Перекалибрует усилители. Запустит независимую систему записи.
Если аномалия исчезнет – значит, проблема была в оборудовании.
Если останется…
Лю не хотел думать о том, что будет, если она останется.
Он закрыл глаза и попытался заснуть.
Ему снилась пустота.
Не темнота – темнота предполагает отсутствие света, возможность света. Это была именно пустота. Абсолютное ничто, в котором не было ни пространства, ни времени, ни его самого.
И в этой пустоте что-то двигалось.
Он не мог видеть это – в пустоте нечем было видеть. Он не мог слышать – в пустоте не было воздуха для звуковых волн. Но он знал, что оно там. Чувствовал его присутствие каким-то шестым чувством, которого у него не было в реальной жизни.
Оно было огромным. Или крошечным. В пустоте не было масштаба для сравнения.
Оно было древним. Или новорождённым. В пустоте не было времени.
Оно было осознающим.
Это было самое страшное. Не его размер, не его возраст, не его непостижимость. А то, что оно знало о себе. И, может быть, знало о нём, о Лю Вэе, маленьком человеке в маленькой квартире в маленьком городе на маленькой планете.
Оно смотрело.
И в момент, когда Лю понял, что оно смотрит на него, он проснулся.
Сердце колотилось. Рубашка промокла от пота. Жалюзи пропускали косые лучи заходящего солнца – он проспал весь день.
Лю сел на кровати и попытался отдышаться.
Просто сон. Просто кошмар, порождённый усталостью и переизбытком кофеина. Ничего необычного.
Он посмотрел на телефон. Семь вечера. Четырнадцать пропущенных звонков от автоматической системы мониторинга лаборатории.
Сердце забилось ещё быстрее.
Он открыл приложение удалённого доступа и подключился к серверу.
Экран заполнился графиками.
За восемь часов его отсутствия система зафиксировала семьдесят четыре события. Интервалы сократились до четырёх-пяти минут. Амплитуда выросла почти вдвое по сравнению с утром.
И внутренняя структура…
Лю уставился на экран.
Внутренняя структура изменилась радикально. Теперь это были не просто модуляции – это были чёткие, повторяющиеся паттерны. Серии импульсов, сгруппированные в блоки. Блоки, сгруппированные в последовательности. Последовательности, образующие…
Он не мог подобрать слова.
Это выглядело как код.
Нет, не код. Язык.
Нет, не язык. Что-то третье. Что-то, для чего у человечества ещё не было названия.