Эдуард Сероусов – Тень Больцмана (страница 3)
Пятьдесят два года. Больше половины жизни позади – если предположить, что он доживёт до среднестатистических восьмидесяти, что для мужчины его образа жизни было оптимистичной оценкой.
Он встал, прошёлся по кабинету, остановился у книжного шкафа. Здесь была его библиотека – или то, что от неё осталось после того, как всё остальное переехало в цифру. Собрание сочинений Ландау и Лифшица на русском – подарок отца к защите кандидатской, ещё в Москве, в другой жизни. Фейнмановские лекции на английском – первое издание, купленное на барахолке в Пасадене за двадцать долларов. Несколько монографий по космологии. И одна тонкая книга в потрёпанной обложке – «Лекции о газах» Людвига Больцмана, переизданные в 1964 году.
Ковалёв вытащил её с полки и открыл на случайной странице.
Больцман понимал. За сто тридцать лет до Ковалёва он понимал, куда ведёт эта логика. И не смог с этим жить.
Ковалёв закрыл книгу и поставил её обратно на полку.
Он не собирался совершать ту же ошибку. Истина была истиной, независимо от того, насколько она комфортна. Его дело – открывать, а не страдать по поводу открытого. Страдания не входили в должностную инструкцию.
Он вернулся к компьютеру.
Письмо в редакцию Physical Review Letters было уже написано – стандартное, формальное, сухое. «Уважаемые коллеги, направляю вам для рассмотрения статью под названием…» Приложенный файл с манускриптом. Приложенный файл с сопроводительными материалами. Всё по протоколу.
Курсор мигал над кнопкой «Отправить».
Ковалёв посмотрел на доски с уравнениями, потом снова на экран.
– Десять лет, – сказал он вслух. – Десять лет работы, три диссертации, которые я так и не дописал, один развод… ладно, развод был бы в любом случае… и вот оно. Кнопка. Нажимаю и всё меняется. Не нажимаю – и ничего не меняется, кроме того, что я трус.
Он подумал о Больцмане. О верёвке в гостиничном номере в Дуино, на побережье Адриатики. О дочери, которая нашла тело.
О вопросах, на которые нельзя было не отвечать.
– К чёрту, – сказал Ковалёв и нажал кнопку.
Экран мигнул. Появилось окошко: «Ваше сообщение отправлено».
Вот и всё.
Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Усталость накатила волной – внезапная, тяжёлая, непреодолимая. Три ночи без сна, литры чая, бесконечные уравнения, и теперь – пустота. Не облегчение, не торжество, не страх. Просто пустота.
За окном была уже настоящая ночь. Огни кампуса горели внизу – жёлтые, уютные, бессмысленные. Где-то играла музыка – наверное, в общежитии через дорогу. Студенты веселились, как веселились студенты во все времена, не подозревая, что мир только что стал немного страннее.
Или не стал. Мир не менялся от того, что кто-то что-то доказал. Он просто был – большой, сложный, равнодушный. И в нём, где-то в бесконечных далях пространства-времени, возникали и исчезали другие сознания, другие мысли, другие миры. Случайные флуктуации в термодинамическом равновесии.
Тени.
– Интересно, – пробормотал Ковалёв, не открывая глаз, – если я действительно возник из вакуума секунду назад, то я об этом никогда не узнаю. А если я «настоящий» – какой бы смысл мы ни вкладывали в это слово – то тоже никогда не узнаю. Результат один и тот же. Значит ли это, что вопрос бессмысленен?
Кабинет, как и раньше, не ответил.
Ковалёв встал, выключил компьютер, надел куртку поверх пиджака – ночи в Пасадене бывали прохладными – и вышел из кабинета. В коридоре было пусто и тихо. Его шаги гулко отдавались от стен, увешанных портретами великих физиков: Эйнштейн, Фейнман, Гелл-Манн. Все мёртвые. Все – возможно – никогда не существовавшие.
Он спустился по лестнице, вышел на улицу, вдохнул ночной воздух – тёплый, с привкусом цветущей жимолости и бензина. Нормальный вечер в нормальном городе на нормальной планете. Ничего не изменилось.
Ничего не должно было измениться.
Но пока Ковалёв шёл к своей машине на парковке, он не мог отделаться от странного ощущения. Как будто кто-то смотрел на него из пустоты. Не враждебно, не дружелюбно – просто смотрел. С интересом, может быть. Или с равнодушием.
Он остановился посреди пустой парковки и поднял голову к небу.
Звёзды были на своих местах. Тысячи, миллионы точек света, каждая – солнце, вокруг которого, возможно, вращались планеты, на которых, возможно, жили существа, задававшие те же вопросы. Или не жили. Или были флуктуациями, как и он сам.
– Эй, – сказал Ковалёв звёздам по-русски, чувствуя себя идиотом. – Вы там вообще настоящие?
Звёзды, разумеется, не ответили.
Он усмехнулся, сел в машину и поехал домой.
Квартира встретила его темнотой и тишиной. Ковалёв жил один уже двенадцать лет – если не считать кота, который умер три года назад, и которого он так и не решился заменить. Кот по имени Шрёдингер – да, он осознавал, насколько это было банально, но имя как-то прилипло – был подарком Елены на его сорокалетие. Теперь от него осталась только фотография на холодильнике и привычка покупать корм, от которой Ковалёв отвыкал до сих пор.
Он включил свет в прихожей, снял куртку, повесил на крючок. Прошёл на кухню, открыл холодильник – там было пусто, если не считать половины лимона неопределённого возраста и бутылки молока с истёкшим сроком годности. Нужно было сходить в магазин. Завтра. Или послезавтра.
Он налил себе стакан воды и сел за кухонный стол.
На столе лежал номер Scientific American месячной давности, который он так и не прочитал, и стопка счетов, которые он так и не оплатил (автоплатежи, к счастью, справлялись без его участия). Нормальный беспорядок нормальной жизни.
Ковалёв посмотрел на свои руки. Костлявые, с длинными пальцами, испачканные меловой пылью. Руки, которые написали уравнение, доказывавшее, что они, возможно, никогда не существовали.
– Парадокс Декарта, – сказал он вслух, просто чтобы услышать собственный голос. – «Я мыслю, следовательно, я существую». Но если моё мышление – иллюзия, созданная случайной флуктуацией, то что из этого следует? Что иллюзия существует? Это тавтология.
Он вспомнил семинар, который вёл в прошлом семестре. Один из студентов – умный парень из Китая, Вэй – спросил: «Профессор, если больцмановские мозги действительно доминируют статистически, означает ли это, что теория опровергает сама себя? Ведь если большинство наблюдателей – флуктуации, то и учёный, делающий расчёты, скорее всего, флуктуация. И его расчёты – просто случайные числа, не имеющие отношения к реальности».
Хороший вопрос. Очень хороший вопрос.
Ковалёв ответил тогда стандартным образом: проблема действительно существует и называется «мерой» в космологии – как правильно подсчитывать вероятности в бесконечной Вселенной. Разные методы подсчёта дают разные результаты, и выбор метода – во многом вопрос философии, а не математики.
Но это был уход от ответа. Он сам это понимал. Вэй это понимал. Все понимали.
Настоящий ответ был: мы не знаем. Возможно, не можем знать в принципе. И моя работа делает это «не знаем» ещё более острым, ещё более неизбежным.
Телефон снова завибрировал.
Ковалёв посмотрел на экран, ожидая увидеть имя Елены. Но это было сообщение от Лю Вэя – того самого аспиранта с семинара. Он теперь работал в лаборатории экспериментальной физики, занимался измерениями квантовых флуктуаций в вакуумных камерах. Толковый парень, хотя и слишком молчаливый.
Ковалёв набрал ответ:
Отправил. Подумал и добавил:
Ответ пришёл через минуту:
Ковалёв пожал плечами – мысленно, он редко пожимал плечами физически – и отложил телефон. Вэй всегда был склонен к драматизации. Наверняка какой-нибудь артефакт от оборудования, систематическая ошибка, которую они найдут и исправят за полчаса.
Он допил воду, выключил свет и пошёл в спальню.
Кровать была не застелена – как обычно. Ковалёв не видел смысла заправлять кровать, в которую собираешься лечь через несколько часов. Он разделся, бросил одежду на стул и лёг.
Потолок был белый и пустой. Он смотрел на него каждую ночь уже двенадцать лет.
– Теорема четыре точка семь, – прошептал он. – В любой космологической модели, удовлетворяющей условиям от один до четыре, вероятность спонтанного возникновения самоосознающей структуры…
Он не закончил. Сон накрыл его – внезапный, как обморок, глубокий, как колодец.
Ему ничего не снилось.
Или снилось, но он не запомнил.
Утро пришло с солнцем и звуком газонокосилки под окнами. Ковалёв открыл глаза, посмотрел на часы – девять утра, он проспал десять часов, чего не случалось уже много лет – и почувствовал странную лёгкость.
Статья была отправлена. Работа была завершена. Что бы ни случилось дальше – это уже не его забота.
Он встал, принял душ, заварил чай. Нашёл в шкафу относительно чистую рубашку и надел её вместо позавчерашней. Серый пиджак с заплатами, разумеется, остался на месте – Елена была права, он выглядел старым, но Ковалёв не представлял себя в чём-то другом.
В десять он был в кабинете.
Лю Вэй уже ждал под дверью – невысокий, коротко стриженный, с планшетом в руках и выражением сосредоточенного беспокойства на лице.