Эдуард Сероусов – Тень Больцмана (страница 2)

– В пять вечера?

– У тебя пять вечера? – Она помолчала. – Я была уверена, что уже ночь. Прости, у меня сбился график.

– Всё в порядке. Я работал.

– Я знаю. Ты всегда работаешь.

Это не было упрёком – по крайней мере, больше не было. Двенадцать лет назад, когда они разводились, эти слова звучали иначе. Сейчас они были просто констатацией факта, как «небо голубое» или «в Пасадене жарко».

– Почему ты звонишь, Лена? – спросил Ковалёв. Не грубо, просто прямо. Он не умел иначе, и она это знала.

– Марина сказала, что видела тебя в корпусе биологии три дня назад. Сказала, что ты выглядел как зомби.

Марина была аспиранткой Елены и по совместительству невольной шпионкой. Ковалёв никогда не мог понять, как так вышло, что его бывшая жена работала в UCLA, всего в часе езды, а они виделись реже, чем он виделся с коллегами из Токио.

– Три дня назад я не спал сорок часов, – сказал он. – Это было заметно.

– Дима…

– Я закончил.

Молчание на том конце линии. Потом:

– Теорию флуктуаций?

– Да.

Елена была нейробиологом, но она понимала достаточно физики, чтобы знать, над чем он работал. Она всегда понимала достаточно обо всём, что касалось его. В этом была одна из причин, почему он когда-то на ней женился.

– И что ты доказал?

– Что если современная космология верна – а у нас нет оснований думать, что она неверна – то подавляющее большинство наблюдателей во Вселенной являются вакуумными флуктуациями, а не продуктами эволюции.

– Больцмановские мозги.

– Не совсем мозги. Я называю их «больцмановские цивилизации». Структуры могут быть сколь угодно сложными – от одиночного сознания до целых галактик с миллиардами обитателей. Статистика не делает различий.

– И мы… – начала Елена.

– С вероятностью, неотличимой от единицы, мы – одна из таких флуктуаций. Да.

Снова молчание. Ковалёв слышал её дыхание в трубке – ровное, спокойное. Елена не была из тех, кто впадает в экзистенциальный кризис от абстрактных идей.

– Ты отправил статью?

– Собираюсь.

– Что тебя останавливает?

Ковалёв задумался. Хороший вопрос. Очень хороший вопрос.

– Не знаю, – признался он наконец. – Что-то… я не могу сформулировать.

– Ты боишься, что окажешься прав?

– Я знаю, что я прав. Математика не ошибается.

– Тогда ты боишься, что это изменит что-то?

– Что это может изменить? – Ковалёв невесело усмехнулся. – Люди не станут иначе завтракать из-за моей статьи. Не перестанут ходить на работу, влюбляться, растить детей. Это абстракция, Лена. Философская игрушка для тех, кому нечем заняться.

– Но ты сам в это не веришь.

Он промолчал.

– Дима, – сказала Елена после паузы, – ты помнишь, что ты мне сказал, когда мы познакомились? На той конференции в Беркли, в девяносто восьмом?

– Я сказал много глупостей в девяносто восьмом.

– Ты сказал, что физика – это способ задавать Вселенной вопросы, на которые она обязана ответить. Не может не ответить. Потому что ответы уже есть, они вшиты в структуру реальности, и наше дело – просто научиться их читать.

Ковалёв помнил. Он был молод тогда, тридцать один год, только что получил постоянную позицию в Caltech, и мир казался ему познаваемым. Полностью, до конца, без остатка.

– Я был наивен, – сказал он.

– Может быть. Но ты был прав. Ты задал вопрос, и Вселенная ответила. Тебе не нравится ответ – это другое дело.

– Дело не в том, нравится мне или нет…

– Дима. – Её голос стал мягче, и Ковалёв почувствовал то, что всегда чувствовал, когда она так говорила: смесь благодарности и боли. – Отправь статью. Пусть другие проверят. Пусть спорят, опровергают, находят ошибки – если они есть. Это то, что ты умеешь делать. Это то, ради чего ты живёшь.

– Ради чего я живу, – повторил он медленно. – Если я вообще живу в каком-то осмысленном смысле этого слова.

– Ты снова это делаешь.

– Что?

– Путаешь метафизику с реальностью. Неважно, возник ли ты из вакуумной флуктуации или из материнской утробы. Ты есть. Ты думаешь. Ты чувствуешь. Этого достаточно.

– Это не ответ, – сказал Ковалёв. – Это способ уклониться от ответа.

– Нет. Это единственный честный ответ, который у нас есть. Остальное – домыслы.

Он хотел возразить, но понял, что не может. Елена всегда умела это делать – ставить его в тупик не логикой, а чем-то другим. Перспективой, которую он сам не мог увидеть, потому что слишком глубоко зарылся в свои уравнения.

– Ты права, – сказал он наконец. – Наверное.

– Я знаю. – Он услышал улыбку в её голосе. – Отправляй статью и ложись спать. Ты не спал, сколько? Трое суток?

– Около того.

– Это безответственно даже для тебя.

– Сейчас отправлю и лягу.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Они помолчали несколько секунд. Ковалёв понял, что не хочет вешать трубку. Голос Елены был единственным человеческим голосом, который он слышал за последние три дня, если не считать записей лекций на YouTube, которые он иногда включал как фоновый шум.

– Лена, – сказал он. – Спасибо, что позвонила.

– Всегда, – ответила она. И добавила, уже другим тоном, легче: – Ты всё ещё носишь тот серый пиджак с заплатами?

– А что с ним не так?

– Ничего. Просто он выглядел старым пятнадцать лет назад.

– Он удобный.

– Я знаю. – Она засмеялась – коротко, тепло. – Спокойной ночи, Дима. Береги себя.

– И ты.

Она повесила трубку.

Ковалёв сидел неподвижно ещё несколько минут, глядя на телефон в своей руке. Экран погас, отразив его лицо – худое, с глубоко посаженными светло-серыми глазами, с трёхдневной щетиной и седыми волосами, которые он забыл постричь (снова).