Эдуард Сероусов – Субстрат (страница 6)

Хессе проверял каждый элемент дважды. Не потому что сомневался в технике – потому что проверка была ритуалом, а ритуалы держали его на месте. Он застегнул перчатки, ощутил, как давление внутри скафандра выравнивается, и мир сузился: визор шлема обрезал периферийное зрение, звуки стали глухими, собственное дыхание заполнило всё пространство. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

– Контроль, Хессе. Скафандр – норма. Давление – норма. Связь – тест.

В наушнике зашуршало, потом голос дежурного:

– Хессе, контроль. Слышу вас. Связь устойчивая. Шлюз – ваш.

– Принял.

Он вошёл в шлюзовую камеру – тесный цилиндр два метра в диаметре – и закрыл внутренний люк. Зашипели насосы, откачивая воздух. Давление падало: сто килопаскалей, восемьдесят, пятьдесят, двадцать, пять. Хессе следил за цифрами на дисплее внутри шлема и считал. Привычка. Пилотская привычка – считать вслух при любом переходном процессе, потому что голос привязывает к реальности, когда всё остальное может обмануть.

– Давление ноль-два. Ноль-один. Вакуум.

Внешний люк открылся.

Бесконечность.

Первые три секунды выхода в открытый космос – всегда одинаковые, сколько бы раз ты это ни делал. Мозг останавливается. Не от страха – от масштаба. Глаза видят пространство, которое не имеет стен, пола, потолка, горизонта, – и вестибулярная система, привыкшая к замкнутым помещениям станции, на мгновение теряет все координаты. Три секунды, в которые ты – ничто в нигде.

Потом включается тренировка.

Хессе зафиксировал страховочный карабин на направляющем тросе, тянувшемся вдоль внешней обшивки, и начал движение. Руки перебирали поручни; ноги болтались свободно – в невесомости они были бесполезны для передвижения, только для фиксации. Скафандр давил на плечи – семьдесят килограммов земного веса, которые в невесомости превращались в семьдесят килограммов инерции. Остановиться означало продолжать двигаться. Развернуться означало сначала погасить импульс, потом создать новый. Каждое движение – микрорасчёт, выполняемый телом автоматически, если тело достаточно тренировано.

Тело Хессе было тренировано. Его руки знали, как скользить по поручню, не создавая лишнего момента вращения. Его пальцы – даже через перчатки с шестидесятипроцентной потерей чувствительности – умели находить крепления, защёлки, болты. Четырнадцать лет лётной подготовки, семь лет пилотирования, три года на «Прометее» – тело помнило.

Другое дело – вестибулярный аппарат.

Хессе повернул голову, чтобы осмотреть сектор четыре модуля D, и ощутил первый признак: лёгкое несовпадение между тем, что видели глаза, и тем, что сообщал внутреннее ухо. Глаза видели поворот – станция сместилась вправо. Вестибулярная система сообщала, что он неподвижен. Рассогласование было крошечным, едва заметным, – нормальный человек не обратил бы внимания. Хессе обратил. Потому что для него рассогласование означало начало каскада: сначала лёгкий дискомфорт, потом нарастающее головокружение, потом – если игнорировать – полную потерю ориентации, тошноту, невозможность определить, где «верх».

У нормального человека вестибулярная система адаптировалась к невесомости за трое суток. У Хессе после аварии адаптация не наступала. Повреждение левого полукружного канала – результат баротравмы при аварийной декомпрессии «Артемиды-7» три года назад. Он выжил. Четверо из экипажа – нет. Его тело выжило почти целиком, за исключением маленькой структуры в ухе – нескольких миллиграммов костной ткани и нервных окончаний, – без которой пилот превращался в пассажира.

Он зафиксировал ноги на поручне, дал телу успокоиться. Вдох. Выдох. Считай.

– Один. Два. Три. Четыре.

На «четыре» мир выровнялся. Глаза взяли верх над ухом. Станция стояла на месте. Звёзды – неподвижные точки, жёсткие и безразличные – заполняли всё пространство за пределами металлоконструкций «Прометея». Солнце висело справа – не диск, а точка, настолько яркая, что визор автоматически затемнялся, когда Хессе поворачивался в её сторону. На расстоянии полутора миллионов километров от Земли Солнце было почти такого же углового размера, как с Земли. Холодный факт, который никак не помогал.

Он двинулся дальше. Обшивка модуля D – матовый алюминиевый сплав, покрытый термоизоляцией, – тянулась перед ним, как стена тоннеля, освещённая с одной стороны беспощадным солнечным светом и провалившаяся в абсолютную тьму с другой. Без атмосферы не было полутеней. Свет и тень граничили друг с другом ножом: миллиметр – и переход от ста двадцати градусов Цельсия к минус ста пятидесяти.

Хессе осматривал поверхность методично – квадрат за квадратом, камера на шлеме записывала, глаза фиксировали микрометеоритные повреждения, вмятины, потёртости изоляции. Рутина. Важная рутина, потому что «Прометей» стоял на нестабильной орбите в точке Лагранжа L2, где кинетическая энергия рабочего тела конечна и каждый килограмм считан, и если обшивка даст течь – кислород, который утечёт, никто не привезёт ещё четыре месяца.

Тело работало. Голова – тоже, но в другом направлении.

«Странные» числа. Дюваль не говорила «странные».

Хессе не был учёным. Он был пилотом, которому тело запретило летать, и офицером безопасности, которому двадцать восемь человек на научной станции дали примерно столько же работы, сколько школьный охранник получает от класса отличников. За четырнадцать месяцев на «Прометее» самым серьёзным инцидентом был засор в вакуумном туалете модуля C, который Хессе устранял совместно с техником Мехметом, и оба потом две недели не могли смотреть друг другу в глаза.

Но он был обучен замечать. Не аномалии в фундаментальных константах – аномалии в поведении людей. И за последние три-четыре недели Хессе замечал.

Группа физиков – пять человек из двадцати восьми – стала проводить больше времени в лаборатории фундаментальных измерений. Ничего необычного: на научной станции учёные работают сверхурочно, когда находят что-то интересное. Но Хессе отметил нюанс. Они стали закрывать дверь. Раньше лаборатория работала в открытом режиме – любой мог зайти, посмотреть на экраны, задать вопрос. Теперь дверь была закрыта, и когда Хессе проходил мимо, разговоры за ней стихали.

Томас Рен, руководитель «Прометея», проводил с этой группой непропорционально много времени. Рен – администратор, не физик. Его присутствие в лаборатории фундаментальных измерений было примерно так же объяснимо, как присутствие бухгалтера в операционной. Может быть, проверка. Может быть, административный надзор. Может быть, любопытство. Хессе зафиксировал и пошёл дальше.

И ещё одно. Связь. Хессе имел доступ к логам коммуникаций – это входило в его обязанности. Стандартный трафик станции: научные данные на Землю и обратно, административная переписка, личные сообщения (зашифрованные, он не читал содержимое – только метаданные). За последние две недели объём исходящего трафика вырос на девять процентов. Небольшой скачок. Укладывался в нормальное отклонение – скажем, кто-то загружал данные эксперимента. Но Хессе проверил адресатов. Большая часть прироста шла не на Землю. Она шла на Цереру.

«Прометей» и Церера связывались, разумеется. Обмен научными данными, координация наблюдений, административная рутина. Но сообщения на Цереру обычно шли через официальный протокол связи – маркированные, логируемые, с указанием отправителя и получателя. Новый трафик шёл через второй канал – тот же лазерный передатчик, но другой протокольный слой, технически доступный любому с правами оператора связи. Содержимое было зашифровано – не стандартным станционным шифром, а чем-то другим. Хессе видел блоки данных, но не мог их прочитать.

Это могло быть чем угодно. Личная переписка, которую кто-то хотел скрыть от логирования. Научные данные, которыми делились в обход бюрократии. Что-то незаконное. Что-то безобидное.

Хессе не любил «может быть». Он любил «да» и «нет».

Он закончил осмотр сектора четыре, записал два мелких повреждения изоляции – не критичных, но требующих ремонта в ближайший цикл – и начал обратный путь к шлюзу. Солнце теперь было за спиной, и его тень – абсурдно длинная, искажённая кривизной обшивки – скользила впереди, как призрак, который торопился вернуться в укрытие.

– Контроль, Хессе. Осмотр завершён. Возвращаюсь. Время в вакууме – один час двадцать две. Кислород – норма.

– Принял, Хессе. Шлюз открыт. Добро пожаловать домой.

«Домой.» Хессе не думал о «Прометее» как о доме. Он вообще старался не думать о понятиях, которые требовали эмоциональной категоризации. «Дом» – это было где-то в Мангейме, квартира на третьем этаже, которую он сдал перед отлётом и к которой не испытывал ничего, кроме смутного воспоминания о скрипучем паркете в прихожей. «Прометей» – рабочее место. Место, где он был полезен ровно настолько, чтобы оправдать своё присутствие, и недостаточно, чтобы не просыпаться в четыре утра от тихого бешенства.

Шлюз. Наддув. Давление поднималось: ноль, пять, двадцать, пятьдесят, сто. Хессе ждал, считая. На «сто» внутренний люк открылся, и мир вернулся: тесный, тёплый, пахнущий пластиком и чужим потом.

Он снял шлем – и горизонт поехал.

Не сильно. Не так, как при аварии «Артемиды», когда мир превратился в стиральную машину. Легко, мягко, как палуба корабля в небольшую качку. Стены шлюзового отсека наклонились на пару градусов вправо, задержались, вернулись. Хессе стиснул зубы и зафиксировал взгляд на красной метке аварийного клапана – неподвижная точка, якорь. Глаза победили. Стены выпрямились. Тошнота отступила, не успев полностью развернуться.