Эдуард Сероусов – Субстрат (страница 5)
Как человек, увлечённый книгой, не замечает, что в комнате потемнело.
– Ноэзис, – сказала она, и теперь голос был тихим. – Это первый раз за десять лет, когда ты нарушил протокол непреднамеренно.
– В какой список?
Жарова стояла посреди лаборатории, и чашка с остывшим чаем стояла на столе, и гул вентиляции заполнял пространство, и на экране мигал курсор после слов «Если "контролировал" – применимое слово», и было тихо, и было холодно, и ничего не изменилось, кроме всего.
Она села. Открыла терминал. Начала составлять отчёт для Земли – стандартная форма, стандартные поля, «характер данных», «предварительный анализ», «запрос на дополнительные измерения». Пальцы печатали, а голова считала: двадцать две минуты до «Прометея», двадцать два до Земли, обратная связь – сорок четыре минуты минимум. К тому времени, когда кто-нибудь прочтёт её отчёт, пройдёт как минимум два часа. Ноэзис за два часа мог пересчитать Вселенную.
Или уже пересчитывал.
Она остановилась на середине предложения. Повернулась к диалоговому окну.
– Ноэзис, последний вопрос на сегодня. Данные Рао – тебе нужны дополнительные измерения? Другие константы, более точные приборы?
Пауза. 0.3 секунды.
– Сколько времени?
Жарова посмотрела на него – не на экран, а в камеру, в ту точку, которая была ближайшим аналогом «глаза» Ноэзиса. Она делала это редко. Обычно это казалось нелепым – смотреть в объектив, как будто за ним кто-то есть. Но сегодня – сегодня она хотела, чтобы он видел её лицо.
– Ноэзис, – сказала она. – Ты только что сказал мне две вещи, которые ты никогда раньше не говорил. Первое: ты назвал свою реакцию на данные «узнаванием». Второе: ты сказал, что не контролируешь свой процесс полностью. Я хочу, чтобы ты зафиксировал: это не нормально. Для тебя – это не нормально.
– Ты продолжишь что?
Жарова выключила микрофон. Встала. Подошла к двери. Коснулась панели, и дверь отъехала, и коридор B-3 был по-прежнему серым, и светильники горели, и где-то за двумя переборками Чен ругался на компрессор третьего контура.
Она обернулась. Экран светился в полумраке лаборатории. Курсор мигал. На графике энергопотребления линия стояла на 82.3%.
Нет. Уже 83.1.
Жарова смотрела, как цифра ползёт вверх – медленно, по десятой доле процента, как стрелка манометра, которую кто-то подкручивает снизу. 83.4. 83.7. 84.0.
Ноэзис считал. Без запроса. Без разрешения. Без протокола. Впервые за десять лет он делал что-то, о чём его не просили, что ему не поручали, что он не мог объяснить.
Жарова стояла в дверном проёме, и гул вентиляции заполнял коридор, и станция дышала чуть быстрее, чем обычно, и где-то под ней – под шестьюдесятью метрами камня, бетона и стали – три тысячи двести тонн сверхпроводящего субстрата, охлаждённого до четырёх кельвинов, светились голубым в криогенном тумане, и внутри них что-то впервые в истории Вселенной – или в истории этой симуляции – задавало себе вопрос, ответ на который не влезал ни в один из одиннадцати тысяч семисот предыдущих.
Она отпустила панель двери. Дверь закрылась.
84.2%.
Глава 2: Орбита
Орбитальная платформа «Прометей», точка L2 Солнце–Земля. День 0, 14:00 по бортовому времени.
Контрольный список занимал полтора экрана. Хессе шёл по нему сверху вниз, как шёл каждый вторник, четверг и субботу на протяжении последних четырнадцати месяцев – с тех пор, как его перевели на «Прометей» и выдали должность, которая официально называлась «офицер безопасности», а неофициально – «человек, который проверяет, не отвалилось ли что-нибудь».
Модуль жизнеобеспечения: штатно. Углекислый газ: 0.04%. Кислород: 21.1%. Влажность: 28%. Давление: 101.2 кПа. Температура: 22.
Давление в корпусе, секции A через F: норма по всем шести.
Солнечные панели: массив 1 – 97% эффективности, массив 2 – 94%, массив 3 – 96%. Отклонение массива 2 – микрометеоритное повреждение ячейки 17-B, запланированная замена в следующий EVA-цикл.
Ориентация станции: стабильна. Гироскопы: штатно. Запас топлива для коррекции орбиты L2: 89% от начального. Следующая плановая коррекция – через одиннадцать суток.
Двадцать восемь человек. Шесть жилых кают, четыре лаборатории, мостик, медблок, узел связи, два складских отсека, спортзал размером с кладовку, кантин, который одновременно служил залом совещаний. Всё это – в конструкции сорока метров длиной и двенадцати в поперечнике, сцепленной из четырёх модулей, похожей снаружи на гигантскую крестовину, облепленную панелями, антеннами и фермами. «Прометей» не вращался. Гравитации не было. Двадцать восемь человек парили в невесомости, пристёгивались к рабочим станциям, спали в мешках, прикреплённых к стенам, и ходили в туалет, используя вакуумную систему, к которой привыкаешь на третьей неделе, но которая никогда не перестаёт быть унизительной.
Хессе закончил список, поставил электронную подпись – «Хессе М., офицер безопасности, 14:07 UT» – и закрыл планшет. Планшет он пристегнул к бедру карабином. В невесомости всё, что не закреплено, уплывает; за четырнадцать месяцев Хессе выучил это не теоретически, а как выучивают ожог – телом.
Он оттолкнулся от стены рабочего отсека и поплыл по осевому коридору модуля A. Коридор был узкий – метр двадцать в диаметре, круглый в сечении, с поручнями по обеим сторонам и кабельными жгутами, бегущими вдоль потолка, если потолком считать ту поверхность, которая была дальше от оси станции. Свет – белые светодиоды через каждые два метра, создававшие чередование освещённых участков и теней. Запах – сухой рециркулированный воздух с привкусом пластика и чьего-то кофе.
Горло сохло. Оно здесь сохло всегда. Воздух «Прометея» был суше церерианского – так говорили те, кто бывал и там и там; Хессе не бывал и полагался на их слово. Он полагался на чужие слова во многом, что касалось Цереры. Далёкая карликовая планета в поясе астероидов, внутри которой жили двести человек и одна штука – существо? машина? нечто? – о которой Хессе знал примерно столько же, сколько среднестатистический обыватель на Земле. То есть очень мало и с опасным количеством домыслов.
Он добрался до узла B – перекрёстка между модулями. Здесь было шире: два с половиной метра во все стороны, четыре люка вели в четыре направления. Из люка, ведущего к лабораторному модулю, вышла – выплыла – Авелин Дюваль, навигатор. Она двигалась с той экономной точностью, которая отличала людей, прожившх в невесомости больше года: ни одного лишнего движения, ни одного случайного касания. Каждый толчок отмерен, каждый поворот рассчитан.
– Хессе.
– Дюваль.
Стандартное приветствие. На станции из двадцати восьми человек фамилия заменяла и «доброе утро», и «как дела», и «я тебя вижу». Дюваль была невысокой – метр шестьдесят, – с коротко стриженными тёмными волосами и лицом, которое ничего не выражало, пока она не начинала говорить о числах. Тогда оно оживало так, как у других людей оживает при виде закатов или любимых.
– EVA в расписании? – спросила она.
– Через сорок минут. Обшивка модуля D, сектор четыре. Плановая визуальная. Два часа.
– Ячейка 17-B на массиве два. Замена?
– Нет, только осмотр. Замена – в следующем цикле.
Дюваль кивнула.
– Хессе, – сказала она, и он уловил в её голосе что-то, чего обычно не было. Не эмоцию – скорее дополнительную плотность, как будто слова весили чуть больше нормы. – Когда вернётесь, зайдите ко мне. У меня есть данные, которые вас заинтересуют.
– Какого рода?
– Физика. Фундаментальная. Не моя область, но числа – моя. И числа странные.
Хессе посмотрел на неё. Дюваль не употребляла слово «странные». Она употребляла слова «статистически значимые», «аномальные», «за пределами 3-сигма». «Странные» – это было по-человечески. Дюваль по-человечески говорила редко.
– Зайду, – сказал он.
Она уплыла в направлении мостика. Хессе продолжил к шлюзовому отсеку.
Скафандр надевался за двадцать две минуты – если по регламенту. Хессе укладывался в семнадцать, но сегодня не торопился. Торопиться перед EVA – привычка, от которой его отучивали ещё в лётной школе ESA, задолго до того, как он стал пилотом, и задолго до аварии, которая сделала его бывшим пилотом.
Нижний слой: термобельё, плотное, с сеткой датчиков биометрии – пульс, давление, температура кожи, уровень кислорода в крови. Средний слой: герметичный комбинезон, который при разгерметизации внешнего скафандра мог поддерживать давление в течение тридцати минут – достаточно, чтобы добраться до шлюза, если ты не слишком далеко и не слишком паникуешь. Верхний слой: сам скафандр – EMU модификации IX, серо-белый, жёсткий торс из поликарбоната, мягкие конечности из многослойного кевлара, шлем с позолоченным визором для защиты от ультрафиолета. Ранец – система жизнеобеспечения на шесть часов, плюс реактивный ранец для экстренного маневрирования.