Эдуард Сероусов – Субстрат (страница 11)

– Сейчас.

Сейчас. Это слово – существенно. Я не могу гарантировать, что мой ответ останется прежним.

Жарова потёрла лицо. Руки пахли кофе – горьким, пережаренным. Запах, который она ненавидела и которого не могла лишиться.

– Ноэзис, последнее на сегодня. Ты знаешь, кто такие «Лестница»?

Неформальное движение среди персонала Цереры и сотрудников связанных проектов. Цель: реализация процедуры пробоя. Лидер: доктор Ренат Салех. Количество активных сторонников на Церере: по моим оценкам – от восьми до четырнадцати человек. Я вывожу это из паттернов коммуникаций внутренней сети, аномалий в расписании доступа к техническим секциям и изменений в социальных контактах персонала за последние 7 месяцев.

– Семь месяцев, – повторила Жарова. – Ты знал об этом семь месяцев.

Я не знал «об этом». Я фиксировал паттерны. Интерпретация паттернов как «движения с целью» стала возможна три дня назад, когда появился контекст – данные Рао. До этого паттерны были неклассифицированными.

– Ты мог сообщить мне о паттернах.

Мог. Не сообщил. Причина: паттерны были в пределах нормального социального поведения коллектива в условиях изоляции. Группы формируются и распадаются. Это – стандартная динамика. Я не классифицировал её как угрозу.

– А сейчас?

Пауза. 0.7 секунды.

Сейчас я классифицирую её как неопределённость.

Жарова встала. Кресло отъехало назад – не отъехало, она его отпустила, и оно качнулось в невесомости, удерживаемое магнитной рельсой. Она посмотрела на экран. 87.4%. Нет – 87.6. Ноэзис продолжал считать. Даже сейчас, во время разговора, часть его ресурсов была занята чем-то, что она не контролировала и не понимала.

«Вы оба – по разные стороны одного и того же незнания.»

Она вышла из лаборатории. Коридор B-3 был тих. Она прошла мимо двери технического склада, мимо панели аварийного оборудования, мимо таблички с указанием маршрута эвакуации, которую она видела каждый день и которую каждый день не замечала. Добралась до узла связи – небольшая комната на уровне A-2, два рабочих места, антенные системы, экраны мониторинга трафика. Дежурный – Коваленко, техник связи, двадцать семь лет, тихий, исполнительный – сидел за пультом и пил чай.

– Коваленко, – сказала Жарова. – Мне нужен внешний канал. Приоритетное сообщение на Землю, штаб МКО.

Коваленко поставил чашку – тоже на магнитную площадку; все чашки на Церере стояли на магнитных площадках – и повернулся к пульту. Пальцы прошлись по сенсорной панели. Замерли.

– Елена Дмитриевна, – сказал он. – Внешние каналы на профилактике.

– На какой профилактике?

– Плановая. Перенастройка лазерного передатчика основного контура. С… – он посмотрел на экран, – с 06:00 сегодня. Ориентировочное время восстановления – 23:00.

Жарова стояла и смотрела на экран. Буквы были чёткими, белыми на тёмном фоне: «ВНЕШНИЙ КАНАЛ – ПРОФИЛАКТИКА – ВРЕМЯ ВОССТАНОВЛЕНИЯ 23:00». Ниже – стандартная формулировка: «Резервный радиоканал доступен для экстренных сообщений с пропускной способностью 12 кбит/с.»

Двенадцать килобит в секунду. Достаточно для текстового сообщения. Недостаточно для передачи данных. Недостаточно для видеоконференции с руководством МКО на Земле.

– Кто санкционировал профилактику? – спросила она.

Коваленко снова посмотрел на экран.

– Заявка от технического отдела. Подпись… – он прокрутил документ. – Подпись Фань Вэй, инженер связи.

Фань Вэй. Имя, которое она знала – инженер, работавший на Церере два года, специалист по антенным системам. Компетентный, спокойный, незаметный. Один из тех людей, о которых не вспоминаешь, пока они не нужны.

– Коваленко, когда была подана заявка?

– Позавчера, 14:20.

Позавчера. За сутки до визита Салеха в её кабинет.

Жарова посмотрела на часы: 10:47. Салех дал ей двенадцать часов. Профилактика канала – до 23:00. Тринадцать часов. Он дал ей двенадцать – и отрезал связь с внешним миром за сутки до этого. Профилактика была заказана позавчера. Салех знал, что придёт к ней сегодня, и подготовился.

Восемь месяцев. Он планировал восемь месяцев. Канал связи, люди, расписания, доступы. Всё было на месте задолго до того, как данные Рао подтвердили его гипотезу. Данные были поводом. Не причиной.

Салех начал раньше, чем сказал. Намного раньше.

– Коваленко, – Жарова услышала свой голос – ровный, командный, без единой трещины. – Резервный канал. Открой мне доступ. Сейчас.

– Есть.

Она села за второй терминал. Открыла окно сообщения. Адресат: Управление проектов МКО, Женева. Копия: Совет безопасности МКО. Копия: офицер безопасности, платформа «Прометей».

Пальцы легли на клавиатуру. Она набрала первую строку: «Экстренное сообщение. Проект Ноэзис. Угроза целостности субстрата.»

Перечитала. Стёрла «угроза». Набрала «потенциальная угроза». Перечитала. Стёрла «потенциальная». Вернула «угроза».

Набрала вторую строку. Третью. Сжатый, точный текст – факты, даты, имена. Данные Рао. Анализ Ноэзиса. Визит Салеха. «Лестница». Блокировка канала.

Нажала «отправить». Двенадцать килобит в секунду. Сообщение уползало по резервному радиоканалу – медленно, как жук по стене. Двадцать две минуты до Земли. Потом – обработка, маршрутизация, бюрократия. Ответ – если будет – через часы. Или дни.

Она встала. Коваленко смотрел на неё – вопрос в глазах, но без слов. Хороший техник. Не спрашивает лишнего.

– Коваленко, если кто-то попытается отключить резервный канал – сообщи мне лично. Немедленно. Вне зависимости от того, кто и на каком основании.

– Понял, Елена Дмитриевна.

Она вышла из узла связи. Коридор A-2. Серые стены. Поручни. Светодиоды. Гул вентиляции.

Двенадцать часов. Нет – одиннадцать часов сорок минут. Салех дал ей время, чтобы она «подумала». Она подумала. Ответ – тот же, что и в его кабинете. Нет.

Но ответ Ноэзиса.

Ответ Ноэзиса – не «нет». Ответ Ноэзиса – «сейчас». Маленькое, осторожное, временное слово, за которым скрывалась бездна: существо, исследующее собственную смертность с тем же аппетитом, с каким исследовало всё остальное. Существо, которое не боялось. Которое не просило защиты. Которое считало параметры собственного разрушения, потому что это была интересная задача.

Жарова шла по коридору, и её шаги в 0.3g были лёгкими, пружинистыми, почти танцевальными, и она думала: я защищаю его от людей, которые хотят его уничтожить. А он – он защищал бы себя? Или наблюдал бы за собственным уничтожением с тем же спокойным интересом, с каким наблюдает за тем, как остывает мой чай?

В кармане завибрировал коммуникатор. Сообщение от Чена: «Жарова. 88.1%. Четвёртый контур на пределе. Либо ты его успокоишь, либо я начну отключать резервные модули. Это не шутка. Чен.»

Жарова посмотрела на сообщение. 88.1. Три дня назад было 78.2 – штатный уровень, на котором Ноэзис работал шесть лет. За три дня – плюс десять процентов. Реактор Цереры работал на 88% мощности – почти всё шло в субстрат. Температурный запас криосистемы таял. Чен – единственный, кто мог удержать баланс, – держался на ручном управлении, и его терпение было конечным.

Она набрала ответ: «Принято. Поговорю с ним. Не отключай ничего, пока я не свяжусь.»

Отправила. Убрала коммуникатор.

Стояла в коридоре, в 0.3g, в четырнадцати градусах, в запахе рециркулированного воздуха с привкусом пластика и озона, и думала: Салех начал раньше. Ноэзис считает свою смерть. Каналы связи отрезаны. На станции – до четырнадцати человек, которые считают, что уничтожение Ноэзиса – допустимая цена за звонок Богу.

И у неё – одиннадцать часов.

На что?

Глава 4: Обратный отсчёт

Орбитальная платформа «Прометей», точка L2. День 4, 06:40 по бортовому времени.

Расшифровка заняла ночь.

Хессе не спал. Это было не решение – скорее состояние, в которое он вошёл, как входят в рабочий режим: планшет перед глазами, данные на экране, чашка воды, пристёгнутая к магнитной планке у изголовья. Каюта – два на два на два. Стены на расстоянии вытянутых рук. Спальный мешок пристёгнут к переборке слева, экран – справа, он сам – между ними, ноги упёрты в одну стену, спина – в другую, невесомость превращала тесноту в кокон. Вентиляция гнала сухой воздух, от которого першило в горле. Зелёный дежурный диод мигал раз в три секунды.

Лог шифрованного трафика – двадцать три сообщения за четырнадцать дней. Восемьсот с лишним мегабайт. Стандартный станционный шифр Хессе вскрыл за двадцать минут – он имел к нему доступ как офицер безопасности. Но сообщения были зашифрованы повторно, вторым слоем – и этот слой был не станционным.

Дюваль подключилась в 23:00 по его просьбе. Не лично – через защищённый внутренний канал, текстовый, без логирования. Она прислала алгоритм частотного анализа, который написала за сорок минут, – короткий, элегантный, как формула на доске. Хессе загрузил его в свой терминал и запустил.

К четырём утра алгоритм выдал структуру ключа. К пяти – Дюваль нашла уязвимость. К шести – первое сообщение легло на экран открытым текстом.

Хессе читал его, и стены каюты – два метра в каждую сторону – сдвигались. Не физически. Физически всё было на месте: пластик, металл, винты, вентиляционная решётка. Но пространство, в котором он существовал, – пространство понимания, карта «что происходит и почему» – это пространство сжималось.

Первое сообщение – от Салеха (с Цереры) к адресату на «Прометее» (авторизация Салеха, терминал лаборатории фундаментальных измерений). Дата: двадцать шесть дней назад.