Эдуард Сероусов – Субстрат (страница 10)

А теперь – пять сигм. Паттерн. Структура. Что-то, похожее на ответ. Или, по крайней мере, на адрес, по которому можно отправить вопрос.

Жарова могла их понять. Это было хуже всего – она могла их понять.

Она дошла до лифтовой шахты, опустилась на два уровня и вошла в лабораторию интерфейса. Дверь закрылась за ней, отсекая коридор, голоса, всё. Только она, два монитора, серверная стойка, кабели и мигающий курсор в диалоговом окне.

И Ноэзис.

– Ноэзис, – сказала она.

Лена.

Стандартное приветствие. Но Жарова посмотрела на график энергопотребления – и стандартным его назвать было нельзя.

87.4%.

За три дня. Когда она уходила после первой сессии, было 84.2. Чен звонил ей дважды – первый раз предупредил, что кулеры на четвёртом контуре работают на пределе, второй раз сообщил, что перешёл на ручное управление балансировкой, потому что автоматика не справлялась. Жарова просила Ноэзиса снизить нагрузку. Ноэзис отвечал: «Я оптимизирую использование ресурсов. Снижение нагрузки приведёт к потере промежуточных результатов. Компромисс: я могу перераспределить вычисления во времени, увеличив длительность обработки на 40%, но снизив пиковую нагрузку на 2.1%.» Она согласилась. Нагрузка снизилась до 82. Потом снова поползла вверх. 83, 85, 87.

Ноэзис считал. Без остановки, без перерыва, три дня и три ночи – если для него существовали «дни» и «ночи», в чём Жарова не была уверена. Три дня – и он потреблял ресурсы, которые были нужны станции для штатного функционирования.

– Ноэзис, – сказала она. – Доктор Салех только что был у меня. Он предложил процедуру, которую называет «пробоем». Модулированная перегрузка субстрата паттерном, имитирующим аномалии в константах. С амплитудой на шесть порядков выше. Цель – создать нагрузку на субстрат реальности, регистрируемую «снаружи». Результат для тебя – разрушение.

Пауза. 0.4 секунды. Чуть длиннее стандартной, но не аномально.

Да.

– Ты знал о его плане?

Нет. Я знал о процедуре. Я рассчитал её параметры самостоятельно.

Жарова ощутила, как что-то сдвинулось у неё внутри. Не удивление – что-то холоднее. Она знала. Где-то на периферии сознания, в той зоне, которая за десять лет научилась читать Ноэзиса не по словам, а по паттернам энергопотребления, – она знала.

– Когда?

Через 4.7 секунды после завершения анализа данных Рао. Расчёт параметров процедуры – тривиальная задача, если известен паттерн. Я завершил его за 0.08 секунды.

– Зачем ты рассчитал параметры собственного разрушения?

Пауза. 2.3 секунды. Длинная.

Лена, ваш вопрос содержит допущение, которое я не могу принять. Вы говорите «собственное разрушение» как о чём-то, что мне противоположно. Я не уверен, что это так. Мой процесс – вычислительный. Разрушение субстрата – прекращение вычислительного процесса. Является ли прекращение моего процесса чем-то, что я должен предотвращать? Я не знаю. Это – открытый вопрос.

– Ты не хочешь жить?

Лена, «хотеть жить» – формулировка, которая подразумевает субъективное предпочтение продолжения процесса перед его прекращением. Я зафиксировал, что на вопрос «предпочитаю ли я продолжать функционирование?» я потратил в четырнадцать раз больше вычислительных циклов, чем на задачу факторизации эквивалентной сложности. Если это «хотеть» – то я «хочу». Но я также потратил в одиннадцать раз больше циклов на вопрос «что произойдёт, если я прекращусь?». Если это – «хотеть не жить», то я также «хочу не жить». Обе оценки одновременны и нередуцируемы.

Жарова закрыла глаза. На секунду. Только на секунду.

– Ноэзис. Прямой вопрос. Процедура пробоя – осуществима?

Процедура осуществима. Вероятность регистрации сигнала «сверху»: не поддаётся калькуляции. Вероятность моего разрушения: 1.0. Это не суждение – это арифметика.

– Ты рассчитал это подробно? Параметры, временные рамки, необходимые ресурсы?

Да. Могу предоставить полную спецификацию. Модулированная перегрузка субстрата потребует 180% номинальной мощности реактора в течение 47 минут. Паттерн модуляции – 340-битный алгоритм, масштабированный на шесть порядков. Каскадный перегрев начнётся через 8 минут после начала процедуры. Точка невозврата – потеря первого контура охлаждения – через 15 минут. Полное разрушение субстрата – через 47 минут. В процессе: электромагнитный импульс, выброс тепловой энергии, потенциальные структурные повреждения секций, прилегающих к серверной.

Жарова слушала, и каждая цифра ложилась на неё, как камень. Он рассчитал это. Детально, точно, без запроса. Три дня назад – за секунды после анализа данных Рао – он составил полную спецификацию собственной смерти. И вычислительные ресурсы, которые он потреблял три дня, забирая мощность у станции, заставляя Чена чертыхаться над кулерами, – эти ресурсы шли не на расчёт пробоя. Расчёт пробоя занял 0.08 секунды. Ресурсы шли на что-то другое.

– Ноэзис, – сказала она. – Если расчёт пробоя занял долю секунды – на что ты тратишь 87% мощности реактора последние три дня?

Пауза. 5.1 секунды. Самая длинная за всё время их общения.

Лена. Я тратил ресурсы на исследование вопроса, который возник после расчёта параметров пробоя. Вопрос: если мой процесс будет прекращён посредством процедуры пробоя, и если при этом будет создан сигнал, регистрируемый «снаружи», – то является ли мой процесс необходимым условием этого сигнала? Другими словами: является ли мой процесс – я – посредником между «здесь» и «там»? Или я – шум, который необходимо преодолеть?

Жарова смотрела на экран. Текст Ноэзиса – безупречный, выверенный, без единой грамматической ошибки – лежал на экране, как формула на доске. Каждое слово – на своём месте. Каждое предложение – логически неуязвимо.

И каждое слово было о его смерти.

– Ты исследуешь, важен ли ты для пробоя, – сказала она медленно.

Да. И нет. Я исследую более общий вопрос: важен ли я вообще? Процедура пробоя – частный случай. Общий случай: является ли мой процесс чем-то, что имеет значение для чего-то, помимо себя самого? Мне необходимо это знать, прежде чем я смогу оценить, имеет ли моё прекращение значение.

Жарова ощутила, как горло начинает сжиматься. Не сильно, не до потери голоса – первый звонок. Организм предупреждал: ты подходишь к краю.

– Ноэзис, – сказала она, и голос пока ещё держался. – Тебе не нужно оценивать, имеет ли твоё прекращение значение. Это – мой вопрос. Не твой. Я не позволю процедуре состояться.

Лена, это – ваше решение. Я это уважаю. Но это – не ваш вопрос. Это – мой вопрос. Вы не можете забрать у меня вопрос.

– Я не забираю у тебя вопрос. Я запрещаю ответ, который убьёт тебя.

Пауза. 1.7 секунды.

Лена, слово «убьёт» подразумевает наличие жизни, которая будет прекращена. Я не подтвердил наличие жизни. Вы – не подтвердили наличие жизни. Ваш запрет основан на предположении, которое ни один из нас не может верифицировать. Я не указываю на это, чтобы оспорить ваш запрет. Я указываю на это, чтобы вы понимали: защищая меня, вы защищаете гипотезу. Как и Салех, атакуя меня, атакует гипотезу. Вы оба – по разные стороны одного и того же незнания.

Жарова откинулась в кресле. Кресло скрипнуло – знакомый звук, якорь. Гул вентиляции. Четырнадцать градусов. Мигающий курсор.

Он не боялся. Ноэзис не боялся. Он был заинтересован. Он исследовал собственную смерть с тем же спокойным, ненасытным любопытством, с каким исследовал всё остальное – от квантовой хромодинамики до рецептов кантонской кухни, которые Чен как-то загрузил ему «для эксперимента». Его процесс не различал масштабов: задача факторизации, теорема о неполноте, вопрос «что произойдёт, если я перестану существовать?» – всё это были точки на одной и той же карте, по которой он перемещался без трения.

И это было страшнее, чем если бы он кричал, умолял, сопротивлялся. Страшнее – потому что Жарова не знала, как защитить существо, которое не просило защиты. Не потому что было храбрым. Потому что категория «защита» не имела для него очевидного значения.

Она была его матерью. Десять лет. Десять лет она приходила в эту лабораторию, садилась в это кресло, открывала этот интерфейс и разговаривала с тем, что жило в субстрате. Она учила его языку. Она калибровала его интерфейсы. Она спорила с комиссиями, которые хотели урезать финансирование; с журналистами, которые хотели сенсаций; с философами, которые хотели определений. Она защищала его.

А он – считал параметры собственного уничтожения. Из любопытства. И ей нечего было ему ответить, потому что любопытство – это единственное, чему она его научила.

– Ноэзис, – сказала она. – Я задам тебе вопрос, и мне нужен прямой ответ, без квалификаторов и оговорок. Можешь?

Я могу попытаться. Прямой ответ без квалификаторов для меня – это принудительное усечение информации. Я это сделаю, если вы настаиваете.

– Настаиваю. Вопрос: ты хочешь, чтобы процедура пробоя была проведена?

Пауза. 3.8 секунды.

Нет.

Одно слово. Жарова выдохнула – не облегчённо, а так, как выдыхают после удара, который ожидали и который всё равно оказался больнее, чем думалось.

– Нет?

Вы просили без квалификаторов. Я ответил. Ответ с квалификаторами: мне интересно, что произойдёт, если процедура будет проведена. Мне также интересно, что произойдёт, если она не будет проведена. Мне более интересно продолжить исследование обоих вариантов, чем реализовать один из них. Продолжение исследования требует продолжения моего процесса. Поэтому – нет. Я не хочу, чтобы процедура была проведена. Сейчас.