Эдуард Сероусов – Стоячая волна (страница 5)

Молчание.

— Задержка — сто девяносто три года? — сказала Ирен.

— Примерно. Шаг зависит от локальных свойств метрики. Я не знаю точной зависимости. Там есть дополнительный механизм, который я называю топологическим резонансом — стоячие волны в метрике, узлы и пучности каузальной связности. Я пока не могу его описать точно.

Нора, которая молчала весь разговор, подала голос:

— Там ещё одна есть?

Дзауте посмотрела на неё.

— В смысле?

— Если это тор, и у него есть периодичность — следующий виток тоже должен быть. Ещё одна точка, где можно наблюдать то же самое. Ещё дальше.

Пауза. Дзауте не торопилась отвечать.

— Модель предсказывает цепь, — сказала она наконец. — Но шаг нерегулярный. Я не могу сказать, где следующая точка, пока не получу больше данных. Это как знать, что струна имеет несколько узлов, но не знать точно, где они окажутся, пока не измеришь.

— Но они есть, — сказала Нора. Не вопрос — утверждение.

— Модель предсказывает, что они есть. — Дзауте повторила это медленно, акцентируя разницу. — Модель — не реальность. Это надо помнить.

После совета расходились медленно. Одесси осталась в галлее — что-то записывала, хмурясь. Ренш вернулся в технический отсек: у него были свои расчёты, свои цифры. Нора ушла проверять привод — она делала это каждые несколько часов по собственному графику, никого не предупреждая.

Маркус вышел последним, но не дошёл до научного отсека. Он остановился в коридоре у иллюминатора — небольшое окно в стальной обшивке, сантиметров тридцать в диаметре — и смотрел на планету.

С этой стороны орбиты было видно дневную половину. Облака. Под облаками — где они разрывались — поверхность: зелёное, коричневое, синее. Нормальные цвета. Обычные. Он знал эти цвета.

Ирен подошла и встала рядом.

— Маркус.

— Да.

— Вы думаете о том же, о чём, по-моему, думаете.

Он не ответил. Это не было отрицанием.

— Это не означает того, что кажется, что означает, — сказала она. — Мы наблюдаем планету с идентичными характеристиками. Мы слышим радио из пятьдесят шестого года. Совпадения — статистически невозможные, я не спорю. Но между «идентичные характеристики» и «точная копия каждого человека и каждой биографии» — огромный шаг, который мы пока не можем сделать.

— Дзауте говорит — это та же Земля.

— Дзауте говорит — это гипотеза. Она только что сама это произнесла.

Маркус смотрел на планету.

— Я слышал, что она говорила, — сказал он.

— И?

— И я посчитал. — Он не продолжил.

Ирен ждала. Он не продолжил.

Через несколько секунд она кивнула — не ему, а, кажется, себе — и ушла.

Маркус остался у иллюминатора.

Под ним, за облаками, вращалась планета. Медленно, невозмутимо, с полным безразличием к тому, что он видит, что он знает, что он посчитал. Оркестр без дирижёра: всё идёт по партитуре, написанной без его участия.

Он думал о числах. Числа были простые: если то, что говорила Дзауте, верно — или даже если только приблизительно верно, — то на этой планете, сейчас, в пятьдесят шестом году, где-то есть дом. Он знал этот адрес. Он не знал, как именно знал — Лин никогда не рассказывала много о детстве, только обрывки: белая краска на воротах, запах черёмухи в мае, сосед со скрипкой. Но адрес он знал, потому что однажды отправил туда письмо — обычное, бумажное, почта ещё работала в некоторых местах — и ждал ответа несколько недель, и дождался. Это было давно. До всего.

На той планете, сейчас, в пятьдесят шестом году, в доме по этому адресу кто-то жил.

Он посчитал. Получилось — примерно три года. Может, четыре. Зависело от того, насколько точна синхронизация, насколько верна гипотеза о «той же» истории, насколько микроотклонения, о которых говорила Дзауте, влияют на даты рождения.

Примерно три года.

Ребёнок. Совсем маленький ребёнок.

Планета вращалась.

Маркус отошёл от иллюминатора и пошёл в научный отсек. Там были данные. Данные не молчали — они просто существовали, нейтрально и честно, и с ними можно было работать, и это было единственное, что он сейчас был способен делать.

Он сел за консоль.

Открыл рабочий файл.

Долго смотрел на пустую строку.

Глава 3. Садовая улица

Маркус солгал себе только один раз: когда решил, что идёт в обсервационный модуль по работе.

У него был список задач — вполне реальный, вполне законный. Атмосферное картирование северного полушария по данным ночной термографии. Калибровка спектрометрического блока под новые условия наблюдения. Поиск аномалий в электромагнитном фоне на частотах выше AM-диапазона. Всё это было в списке, всё это требовало сделать, всё это он мог делать именно в обсервационном модуле — там стоял основной инструментальный пульт и лучшие оптические системы зонда. Так что когда в 02:40 по корабельному он встал с койки, оделся в темноте, стараясь не шуметь, прошёл по коридору мимо закрытых дверей чужих кают и сел за пульт — всё это было работой. Абсолютно законной работой.

Он включил атмосферный картограф.

Потом включил систему наведения основного телескопа.

Потом — не сразу, не торопясь — ввёл координаты.

Москва. Пятьдесят пять градусов сорок пять минут северной широты, тридцать семь градусов тридцать семь минут восточной долготы. Конкретная улица. Конкретный двор. Он вводил цифры с клавиатуры, не глядя — из памяти, которая хранила это так же, как хранила таблицы констант: без усилий, без повода, просто потому что однажды запомнила.

Телескоп развернулся. Атмосферная корректура включилась автоматически — программа компенсировала рассеивание на слоях воздуха, подбирала контраст, сглаживала турбулентные артефакты. Процесс занял около двух минут, и Маркус ждал, глядя на пустой серый экран, думая ни о чём — или стараясь думать ни о чём, что было не тем же самым.

Изображение появилось.

Москва с орбиты в три часа утра по местному времени выглядела так: тёмная, с редкими огнями — фонари, окна, движение. Не та Москва, которую знал Маркус по изображениям в учебниках — яркая, плотная, пронизанная световым загрязнением на сотни километров. Эта Москва была темнее и тише: 1956 год, электричество было, но не в том количестве и не с той расточительностью, которую он привык считать нормой. Город лежал под объективом как что-то полузаснувшее, живое, но не бодрствующее полностью.

Он увеличил.

Система оптической коррекции делала своё дело, и изображение прошло через несколько ступеней увеличения прежде чем стало различимым в деталях: сначала — контуры кварталов, потом — отдельные здания, потом — дворы. Качество было хорошим для орбитальной съёмки, но «хорошим» значило именно это — не идеальным, не таким, как если бы стоял рядом. Детали размывались по краям, текстуры угадывались, а не были видны. Достаточно, чтобы различить: вот дом. Вот двор. Вот деревья.

Он нашёл нужный двор.

Он потратил на поиск двенадцать минут, перемещая кадр медленно, сверяясь с картой, которую выстраивал по альтиметрическим данным за прошедшие сутки. В какой-то момент потерял ориентацию и вернулся на несколько улиц назад, пересчитал. Это была работа — методичная, конкретная, требующая внимания. Хорошая работа. Он был ей благодарен.

Потом нашёл.

Двор был небольшим. Старый дом — дореволюционный, судя по форме окон и характеру кладки, которую едва можно было различить. Буква «П»: три крыла, выходящие в общее пространство. В центре — что-то, похожее на деревья, совсем без листьев в эту пору года, только ветки. У одного из крыльев — верёвки, натянутые между стенами, на них что-то висело: бельё, по всей видимости, хотя ночью, при таком разрешении, это было скорее угадыванием, чем знанием.

Маркус смотрел на двор.

Во дворе никого не было — три часа утра, никто не выходит на улицу зимней московской ночью просто так. Нормально. Он это знал, когда садился за пульт. Он просто... смотрел на двор.

Потом на экране появилась кошка.

Она шла по краю двора вдоль стены, деловито и без спешки, как ходят кошки, когда уверены, что мир принадлежит им. Серая — или светлая, трудно сказать при таком разрешении. Остановилась. Посмотрела куда-то. Пошла дальше.

Маркус просидел у экрана до рассвета.

Рассвет пришёл около восьми утра по местному московскому времени, и двор начал оживать. Сначала — окна: в некоторых зажёгся свет, хотя снаружи уже было достаточно светло. Потом — люди. Несколько человек вышли во двор с разными целями: один — с вёдрами, что-то нёс. Другой — просто пересёк двор и вышел через арку. Женщина в пальто остановилась у верёвок с бельём, потрогала, решила оставить.

Маркус смотрел на всё это с тем специфическим вниманием, которое бывает в три часа ночи, когда не спишь уже несколько часов и мозг работает одновременно очень чётко и совершенно мимо себя.

В 08:34 во двор вышел ребёнок.