Эдуард Сероусов – Стоячая волна (страница 4)

— Он зачитывал сводку новостей, — сказала она наконец. — Центральное радио Советского Союза. Он говорил о — он упомянул планы на пятилетку. Итоги уборки урожая. Международную обстановку. — Пауза. — Он произнёс имя Хрущёва.

Тишина.

— Передайте дальше по спектру, — сказал Маркус.

Одесси перестроила декодер. Другая несущая — другой голос, другой язык: английский, British Broadcasting Corporation, безошибочный по интонации и дикции. Диктор говорил ровно, чуть формально, как говорят люди, убеждённые, что их слышит весь мир и что они обязаны соответствовать. Маркус слушал. Через несколько секунд — ещё один голос, американский, другая манера, чуть менее официальная: Voice of America.

— Ещё, — сказал он.

Одесси прошла ещё три несущие. Французский. Немецкий. Снова русский — другая станция, другой голос, но тот же характерный советский дикторский тон, как будто существовала специальная школа, где людей учили говорить именно так.

— Остановите, — сказал Маркус.

Одесси остановила.

— Они говорили о чём-то конкретном? — спросил он у Дзауте. — На русской станции. Что-нибудь с датами? Событиями?

— Один момент. — Дзауте попросила Одесси вернуться к первой записи. Прослушала несколько фрагментов, попросила прокрутить дальше. Маркус ждал, понимая, что торопить её бессмысленно — она работала в своём темпе, и темп этот был быстрым только тогда, когда она сама считала нужным.

— Там упоминался Эйзенхауэр, — сказала она. — В контексте переговоров. Советско-американские отношения. Он занимал пост президента США с пятьдесят третьего по шестьдесят первый год. Хрущёв стал первым секретарём в пятьдесят третьем. Если они оба в новостях одновременно — мы смотрим на период с пятьдесят третьего по пятьдесят девятый год.

— Можно уточнить?

— Дайте мне час.

Дзауте взяла час с небольшим. За это время Маркус провёл две короткие встречи с остальными членами экипажа — Ренш к тому времени тоже добрался до командного отсека и слушал молча, с видом человека, который систематизирует данные — и ещё час провёл за систематическим картированием поверхности, потому что это было то, что он умел делать, когда больше ничего не умел.

Карта складывалась медленно, но складывалась. Инструменты давали данные по рельефу, по температурным профилям, по характеристикам альбедо. Маркус складывал слои один за другим, как складывают топографическую карту — сначала общий контур, потом детали, потом всё мельче и мельче.

Когда детали стали достаточно мелкими, он остановился.

Он не был геоморфологом. Он был астробиологом и умел читать планетарные поверхности в определённом смысле — как среду для жизни, как систему, а не как карту. Но он вырос на Земле и учился на Земле и смотрел на глобусы и атласы достаточно часов в своей жизни, чтобы опознать определённые вещи просто силой памяти.

Вот этот полуостров в северо-западной части одного из крупных материков — он его знал. Не потому что данные подсказывали. Потому что знал.

Он закрыл карту. Открыл рабочий файл и начал печатать аналитическую записку, потому что нужно было что-то делать с руками.

Дзауте вернулась через семьдесят минут и объявила, что нашла два радиофрагмента с конкретными датировками.

Первый — советское радио, передача о двадцать первом съезде КПСС. Двадцать первый съезд состоялся в феврале пятьдесят девятого года, но в тексте передачи он упоминался как предстоящий — значит, запись была сделана не позднее конца пятьдесят восьмого.

Второй — Би-Би-Си, краткое упоминание о Суэцком кризисе как о «недавнем событии». Суэцкий кризис — октябрь-ноябрь пятьдесят шестого года. «Недавнее» на языке официального британского вещания означало что-то в пределах года. Значит, запись — пятьдесят шестой или, скорее всего, пятьдесят седьмой.

— Пятьдесят шестой — пятьдесят восьмой, — сказал Маркус.

— Наиболее вероятно — середина диапазона. Пятьдесят шестой — пятьдесят седьмой, если брать оба индикатора. — Дзауте посмотрела на цифры на своём планшете. — По состоянию на борту «Тезея» — две тысячи сто пятьдесят шестой год. Разница — примерно сто девяносто восемь — двести лет.

— Но не ровно двести.

— Не ровно. — Она подчеркнула это без интонации, как подчёркивают факт, а не вывод. — Примерно сто девяносто три — сто девяносто восемь. Зависит от того, какую точку мы берём как «сейчас» на обеих Землях — текущий год не совпадает с моментом съёмки радиопередачи, там своя задержка ионосферного отражения. Но в любом случае — не двести. Меньше.

— Насколько это важно? — спросила Ирен. Она сидела в углу, планшет у неё на коленях, и слушала весь разговор с выражением, которое у другого человека означало бы беспокойство, а у Ирен означало внимательность.

— Не знаю пока, — сказала Дзауте. — Возможно — очень важно. Возможно — нет. Для этого нужна модель, а модели у меня пока нет.

Совет собрался по второму разу в полдень. На этот раз в галлее не хватало места — все шесть человек едва разместились за столом и у стен, и кто-то принёс дополнительный стул из медотсека. Снаружи, за иллюминатором, медленно вращалась планета.

— Нам нужно сформулировать гипотезы, — сказал Маркус. — Что мы видим. Что это может быть. По порядку.

Он смотрел на остальных. Никто не торопился говорить — это было необычно для экипажа, в котором каждый привык иметь мнение и высказывать его без особых приглашений. Но сейчас все молчали. Не потому что не думали — а потому что думали и не хотели первыми произносить что-то вслух.

— Ренш, — сказал Маркус.

Йонас Ренш — системный инженер, немногословный, привыкший работать с железом, а не с гипотезами — помолчал, потом произнёс:

— Симуляция. Наиболее простое объяснение. Мы видим то, что нам показывают.

— Кто показывает? — спросила Нора.

— Не знаю. Что угодно. Технологически развитая цивилизация. Тест. Ловушка.

— Симуляция с физически реальным альтиметрическим профилем, тепловой картой, атмосферным составом и направленным радиовещанием в нескольких диапазонах, — сказала Дзауте. — Это не симуляция. Это реальный объект. Разница существенная.

— Параллельная вселенная, — предложила Одесси. — Многомировая интерпретация Эверетта. Квантовое расщепление при какой-то точке выбора в истории.

— При какой точке?

— При любой. При каждой. Теория предсказывает, что таких ветвей бесконечно много.

— Многомировая интерпретация предсказывает бесконечное число ветвей, — согласилась Дзауте, — но не предсказывает, что эти ветви находятся в ста восьмидесяти семи световых годах от нас и что к ним можно добраться на варп-приводе. — Она помолчала. — У вас есть ещё?

— Копия, — сказал Ренш. — Кто-то скопировал Землю.

— Зачем?

— Не знаю.

— Копия, — повторил Маркус. — Но тогда — зачем делать её отстающей на двести лет? Зачем имитировать историю, которую мы знаем? И зачем помещать её в сто восемьдесят семь световых лет?

Все смотрели на Дзауте.

Она этого ожидала — Маркус видел, что ожидала, потому что она не выглядела удивлённой. Она взяла голографический проектор, который принесла с собой, поставила в центр стола и развернула рабочую область.

— Я работала с этим ночью, — сказала она. — У меня есть гипотеза. Не теория — гипотеза, это принципиально разные вещи, и я прошу запомнить разницу, потому что в дальнейших разговорах это будет важно.

Она начала выводить схему. Сначала — простую: точка. Потом — вокруг неё кольцо. Потом — ещё одно, большего диаметра. Потом — структура, которая при первом взгляде читалась как тороид.

— Крупномасштабная структура Вселенной не обязательно является бесконечной плоскостью, — сказала Дзауте. — Это один из вариантов, но не единственный, допускаемый решениями уравнений общей теории относительности. Существуют другие топологии. В частности — тороидальная: пространство, которое замыкается само на себя. Это не означает, что пространство конечно в интуитивном смысле — оно не имеет границ и стен. Но в определённых направлениях оно периодично. Если идти достаточно долго в одну сторону — окажешься там, откуда начал. Только с другого витка.

— Как на поверхности бублика, — сказал Ренш.

— Приблизительно. Не точно, но для начала сойдёт.

— И если Вселенная тороидальна... — начала Одесси.

— Тогда в определённых направлениях, на определённых расстояниях, можно наблюдать один и тот же участок пространства с разных сторон. — Дзауте добавила к схеме ещё один слой: точка-источник, несколько лучей, уходящих в разные стороны и замыкающихся обратно. — Подобно тому, как стоя в комнате с зеркалами на противоположных стенах, вы видите себя снова и снова — но каждое следующее изображение немного старше, потому что свет тратил время на каждый путь.

Маркус смотрел на схему. Он понимал механику — понимал, что она описывает. Но что-то ещё не складывалось.

— Ильма. — Он перебил. — Простым языком. Это копия Земли?

Она посмотрела на него поверх очков с тем выражением, которое означало: «Вы только что попросили меня объяснить симфонию свистом».

— Нет, — сказала она. — Это не копия. Это та же Земля. Мы наблюдаем её с другого витка тора. — Пауза, в которой она, очевидно, решала, насколько упрощать. — Представьте. Вы стоите в комнате с зеркалами. Вы видите себя — но изображение пришло к вам с задержкой, потому что свет шёл через зеркала. В нашем случае задержка — не секунды. Задержка — почти двести лет. Мы не видим копию. Мы видим то, что было.