Эдуард Сероусов – Шов между мирами (страница 3)

– Папа. – Голос хриплый, горло саднит. – Мама?

– Жива. В соседней палате. Ты… – Он замолкает. Сглатывает. – Ты её спасла. Всех спасла.

– Я не понимаю, что…

– Потом. Отдохни.

Но отдохнуть не получается. Через час приходят люди в серых одеждах – двое мужчин и женщина. Лица спокойные, глаза внимательные. Они разговаривают с отцом за дверью, слишком тихо, чтобы Нира расслышала. Потом входят.

– Нира Кессель? – говорит женщина. Голос мягкий, но под мягкостью – сталь. – Меня зовут Веда. Я из Ордена Ткачей.

Нира слышала об Ордене. Все слышали. Те, кто латает Прорехи, те, кто держит реальность вместе. Святые и чудовища одновременно – зависит от того, кого спросить.

– Вы знаете, что сделали? – спрашивает Веда.

– Я… не знаю. Я видела что-то. Нити. И дыру.

Веда переглядывается со спутниками.

– Редкий случай, – говорит один из мужчин. – Очень редкий.

– Что со мной? – Нира садится на кровати. Голова кружится. – Что это было?

Веда подходит ближе. Садится на край койки. Когда она говорит, голос становится ещё мягче – и это пугает больше, чем если бы она кричала.

– У тебя дар, Нира. Ты – потенциальная Ткачиха. Одна из немногих, кто может видеть ткань реальности и работать с ней. Ты можешь спасать жизни. Целые миры.

– И?

Веда молчит секунду. Потом:

– И тебе нужно обучение. Без него твой дар убьёт тебя. Или кого-то рядом.

– Обучение где?

– В Цитадели. У нас.

– На сколько?

Пауза.

– Навсегда.

Нира чувствует, как земля уходит из-под ног. Нет, не земля – палуба станции. Её дом. Её мир.

– Я не хочу уезжать.

– Это не выбор. – Веда говорит это без жестокости, просто констатирует факт. – Твой дар слишком силён, чтобы оставить его без присмотра. Ты уже чувствуешь, как реальность откликается на тебя? Как нити тянутся к твоему вниманию?

Нира чувствует. Она старалась не замечать – но да, что-то изменилось. Мир стал… тоньше. Прозрачнее. Будто за знакомыми стенами проступала изнанка.

– Моя семья—

– Получит компенсацию. Полный социальный пакет. Ты сможешь связываться с ними.

– Связываться – не то же самое, что быть рядом.

Веда кивает. В её глазах – понимание. Может, даже сочувствие.

– Нет. Не то же самое. Но это цена.

– За что?

– За дар, который у тебя уже есть. Ты не выбирала его – но он выбрал тебя.

Нира молчит. За окном медотсека – серый коридор. Обычный, знакомый. Скоро – чужой.

Отец входит. Лицо – маска, за которой что-то рвётся.

– Нира… – Он останавливается. Не знает, что сказать.

– Я знаю, – говорит она. – Мне рассказали.

– Мы с мамой…

– Я знаю.

Они обнимаются. Долго, молча. Нира вдыхает запах отца – машинное масло, пот, что-то неуловимо родное. Пытается запомнить.

Через три дня она улетает.

Нира открыла глаза. Челнок гудел ровно, звёзды за иллюминатором медленно смещались – они входили в зону искривления канала. До Цитадели оставалось меньше часа.

Флэшбек. Она ненавидела их – непрошеные, внезапные погружения в прошлое. Они случались после ткачества, когда разум был уязвим. Как будто память, потеряв что-то, пыталась компенсировать, выталкивая на поверхность старое.

Восемь лет. Шестнадцать – тогда, двадцать четыре – сейчас. Целая жизнь.

Нира поймала себя на том, что трогает лицо – проверяет, настоящее ли оно. Глупый жест, но после ткачества границы размывались. Иногда требовалось время, чтобы снова почувствовать себя собой.

Если «себя» вообще ещё осталось.

Она посмотрела на свои руки. Мозоли – от инструментов, от лет работы на станции ещё до Ордена. Шрамы – тонкие, почти невидимые, от первых неудачных попыток ткачества, когда реальность отвечала резче, чем она ожидала. Руки рабочего человека. Руки Ткачихи.

Руки, которые отдали неизвестно сколько себя за восемь лет.

Нира закрыла глаза снова. Не для сна – для ревизии.

Это стало ритуалом после каждого задания: пройтись по важным воспоминаниям, проверить, на месте ли они. Мать. Отец. Лианн. Каллисто-7. Обзорный купол. Юпитер в полнеба.

Обещание.

Она помнила обещание. «Мы полетим вместе, когда вырастем». Помнила улыбку Лианн. Помнила закат Ио за горизонтом гиганта.

Что она забыла сегодня? Что-то связанное с кухней. С матерью. С запахом…

Запах чего?

Нира стиснула зубы. Бессмысленно. Если воспоминание ушло – оно ушло. Оплакивать пустоту невозможно, когда не знаешь, чем она была заполнена.

Но иногда – вот как сейчас – она чувствовала контуры утраты. Дыру определённой формы, которая когда-то была чем-то важным.

Цитадель появилась за иллюминатором внезапно – или так казалось. Нира моргнула, и вот она: громадная станция на орбите вокруг карликовой звезды, которую древние астрономы называли Солнечным Кластером. Станция, построенная триста лет назад из материала, которого больше не существовало. Станция, чьи стены были сотканы из чистой запутанности.

Издалека Цитадель выглядела как клубок светящихся нитей – белых, серебристых, с редкими вкраплениями других цветов. Вблизи – как город, вывернутый наизнанку: коридоры, башни, купола, всё текучее, всё меняющееся. Обычная материя здесь казалась неуместной; даже челнок Ниры будто съёживался, приближаясь к стыковочному узлу.

Двенадцать тысяч Ткачей на триллионное человечество. Все они прошли через эту станцию – через её школы, её ритуалы, её боль.

Стыковка прошла штатно. Нира отстегнулась, взяла сумку с немногочисленными вещами, вышла в шлюз.

Коридор Цитадели встретил её привычным запахом – озон и что-то ещё, неуловимое, на грани восприятия. Так пахла запутанность, когда её было слишком много. Воздух здесь казался плотнее, насыщеннее, словно каждый вдох нёс в себе крупицы чужих историй.

Она пошла к своему жилому модулю. Знакомые повороты, знакомые лица – другие Ткачи кивали ей, некоторые здоровались. Нира отвечала на автомате. Восемь лет – достаточно, чтобы знать всех по именам. Недостаточно, чтобы называть кого-то другом.

Ткачи не заводили друзей. Это одно из первых правил, которые ей объяснили: сильные связи ускоряют распад. Каждая привязанность – нить, которую ткачество тянет первой. Любить – значит терять быстрее.

Нира думала об этом правиле каждый раз, когда вспоминала Лианн.

Её модуль был маленьким – койка, стол, шкаф, санузел. Никаких украшений, никаких фотографий. Всё, что напоминало о прошлом, она хранила в памяти.