Она прислушалась к себе – к тому внутреннему пространству, где хранилась память. Попыталась вспомнить вчерашний день. Получилось. Позавчерашний. Тоже. Прошлый месяц, прошлый год, обучение в Ордене—
Каллисто-7.
Она помнила станцию. Помнила родителей. Помнила Лианн – лучшую подругу, с которой они просиживали часы в обзорном куполе, глядя на Юпитер.
Но было что-то ещё. Деталь, которую она помнила утром. Что-то связанное с матерью. С кухней их жилого модуля. С запахом…
Каким запахом?
Нира закрыла глаза. Сосредоточилась. Попыталась нащупать воспоминание – и нащупала только пустоту. Там, где должно быть что-то, была дыра. Не забывание, не смутность – именно отсутствие. Чёткий край, за которым ничего.
Она потеряла ещё одно.
Нира стояла в коридоре чужой станции, и руки снова дрожали – но уже не от усталости.
Она не знала, что именно забыла. Это было хуже всего. Может, пустяк. Может, что-то важное. Она никогда не узнает.
Восемь лет. Сколько таких дыр уже в её памяти? Десятки? Сотни? Нира пыталась вести записи в первые годы – список воспоминаний, которые хотела сохранить. Потом поняла, что это бессмысленно: как проверить, что ещё помнишь то, что записала, если не помнишь сам момент?
Она сделала глубокий вдох. Потом ещё один.
Функционирование. Это главное. Ты функционируешь. Ты выполняешь работу. Ты нужна.
Этого достаточно.
Челнок Ордена ждал в третьем доке – небольшой корабль без опознавательных знаков, гладкий, чёрный, будто вырезанный из куска пустоты. Внутри – спартанская обстановка: кресло пилота, медицинский модуль, система жизнеобеспечения. Никаких украшений, никакого комфорта. Ткачи не нуждались в украшениях.
Нира села в кресло, пристегнулась. Автопилот уже рассчитал курс к Цитадели – три часа через стабильный канал. Она откинулась назад и закрыла глаза.
И сразу же провалилась туда, куда не хотела.
Ей шестнадцать. Каллисто-7, обзорный купол.
Юпитер занимает половину неба – громадный, невозможный, полосатый бежевым и терракотовым. Большое Красное Пятно медленно поворачивается, и Нира знает: этот вихрь древнее человечества, древнее жизни на Земле, он будет существовать, когда они все станут прахом.
Но она не думает о смерти. Ей шестнадцать, она бессмертна, и рядом – Лианн.
– Смотри, – говорит подруга. – Ио заходит за край.
Жёлтая луна скользит к горизонту Юпитера. Вулканический мир, покрытый серой и лавой. Нира читала про неё: самое вулканически активное тело в Солнечной системе, приливные силы газового гиганта выворачивают её наизнанку.
– Красиво, – говорит Нира. И это правда.
– Ты когда-нибудь хочешь улететь? – спрашивает Лианн. – Туда, к внешним колониям? Или дальше – к звёздам?
Нира думает. Каллисто-7 – единственный дом, который она знает. Серые коридоры, запах машинного масла, голоса родителей за переборкой. Тесно, шумно, привычно.
– Я не знаю, – говорит она честно. – А ты?
Лианн молчит. Потом:
– Иногда мне кажется, что я родилась не в том месте. Что где-то есть мир, где я… правильная. Понимаешь?
Нира не понимает. Но кивает.
– Мы можем полететь вместе, – говорит она. – Когда вырастем. Куда захотим.
Лианн улыбается – той широкой, открытой улыбкой, которую Нира видит только наедине.
– Обещаешь?
– Обещаю.
Потом – сирена.
Сначала Нира думает, что это учебная тревога. Они бывают раз в месяц: эвакуационные протоколы, проверка шлюзов, скучная рутина. Но сирена не умолкает. И голос из интеркома – не записанный, живой – говорит:
«Всему персоналу: разгерметизация сектора семь. Повторяю: разгерметизация сектора семь. Это не учения.»
Сектор семь. Там жилые модули. Там—
– Мама, – говорит Нира.
Она бежит. Коридоры мелькают, люди шарахаются в стороны, кто-то кричит. Нира не слышит. В ушах стучит кровь, и единственная мысль: мама была дома, мама должна быть дома, она обещала приготовить ужин—
У перехода в седьмой сектор – толпа. Аварийные перегородки опущены, экраны мигают красным. Нира протискивается вперёд, пока кто-то не хватает её за плечо.
– Нельзя, – говорит человек в форме спасателя. Лицо бледное, глаза – слишком широкие. – Там пробой. Семь модулей без воздуха.
– Моя мать! – Нира рвётся вперёд. – Модуль двенадцать, она—
– Модуль двенадцать герметичен. Спасательная команда внутри. Подожди.
Ждать. Она ненавидит это слово.
Минуты тянутся, как часы. Толпа растёт. Лица – знакомые и незнакомые – сливаются в одно размытое пятно. Кто-то плачет. Кто-то молится. Нира стоит, вцепившись в поручень, и смотрит на закрытую перегородку.
А потом – сдвиг.
Она чувствует это раньше, чем осознаёт: что-то меняется. Воздух становится плотнее, гуще. Цвета блекнут. Звуки глохнут. И внутри черепа – давление, которого раньше не было. Словно кто-то смотрит на неё изнутри.
«Что это?» – думает она.
И получает ответ.
Мир раскрывается.
Нира видит нити. Тысячи, миллионы нитей – они пронизывают всё, связывают людей со стенами, стены – с полом, пол – со звёздами за обшивкой. Она видит, как нити рвутся в секторе семь, как ткань реальности расползается, как пустота проглатывает связи.
И она видит мать.
Там, за перегородкой, в герметичном модуле – пульсирующий узор знакомых нитей. Живой. Напуганный. Но живой.
А ещё она видит разрыв – Прореху, растущую в точке пробоя. Маленькую, с детский кулак. Но расширяющуюся.
Нира не думает. Она действует.
Позже ей расскажут, что это называется – инстинктивное пробуждение. Редкий случай, когда дар манифестируется без подготовки, без обучения, просто потому, что человек оказался в нужном месте в нужный момент. Один на десять тысяч потенциальных Ткачей.
Но сейчас она не знает этого. Она просто тянется к разрыву и тянет.
Нити отзываются. Они слушаются её – легко, естественно, словно она делала это всю жизнь. Прореха сопротивляется, но Нира давит. Она не понимает, что делает, только знает: если это не остановить, мама погибнет. Все погибнут.
Она отдаёт что-то. Не знает что – но чувствует, как убывает. Мелочь. Важная мелочь.
Прореха схлопывается.
Нира падает на колени. Вокруг – крики, кто-то подхватывает её, голоса сливаются в неразборчивый гул.
Последнее, что она помнит, – лицо матери за стеклом аварийной перегородки. Мама плачет. Мама жива.
Потом – темнота.
Она приходит в себя в медотсеке. Белый потолок. Гудение аппаратуры. Запах антисептика.
– Нира?
Отец. Сидит рядом, держит её руку. Глаза красные, осунувшееся лицо – он не спал, наверное, много часов.
