Эдуард Сероусов – Садовники бездны (страница 5)
«Ваша вселенная способна к репродукции. Чёрные дыры – её семена. Каждая чёрная дыра, рождённая коллапсом звезды, создаёт внутри себя новую вселенную – с иными константами, иной физикой, иным потенциалом для жизни».
На записи – движение в толпе. Кто-то пытался выйти; другие удерживали его. Лицо Елены – крупным планом, случайно попавшее в кадр – застыло в выражении человека, который слышит собственный смертный приговор.
«Это не теория. Это факт, подтверждённый наблюдениями за триллионами коллапсов за миллиарды лет. Мы называем этот процесс космологическим естественным отбором. Вы называете его теорией Смолина – по имени вашего учёного, который угадал правду, не имея способов её проверить».
Смолин. Майя помнила, как читала его работы в студенчестве – с недоверием скептика, как читают философские спекуляции, не имеющие экспериментального подтверждения. А потом – в ту ночь двадцать лет назад – как доставала его книгу с полки снова и снова, ища объяснение цифрам на своём экране.
«Мы – Ткачи. Мы ускоряем процесс. Мы выбираем звёзды с оптимальными параметрами и помогаем им стать семенами раньше, чем это произошло бы естественным путём».
Эвфемизм. Красивые слова для того, что на языке физики означало: заставляем звёзды коллапсировать. Убиваем их – вместе со всем, что вращается вокруг.
«Ваше Солнце было выбрано».
На записи – крик. Женский, высокий, переходящий в визг. Кто-то упал – глухой удар тела о пол.
«Семенной коэффициент вашей звезды – ноль целых девяносто одна сотая. Это означает: чёрная дыра, рождённая её коллапсом, создаст дочернюю вселенную с высоким потенциалом сложности. С высокой вероятностью жизни. С высокой вероятностью разума».
0.91.
Та же цифра. Та же, что лежала в её зашифрованном файле двадцать лет.
Майя смотрела на экран, и внутри неё что-то медленно, со скрежетом, вставало на место – как кости после перелома, который никак не срастался.
«Протокол Засева был активирован двенадцать ваших лет назад. Процесс необратим».
Двенадцать лет назад. 2335 год. Майя помнила этот год – смутно, как помнят год без особых событий. Анна окончила университет. Кирилл получил первое звание. Дмитрий… Дмитрий был ещё здоров. Или казался здоровым.
И где-то – в глубине Солнца, невидимое для любых телескопов – что-то начало прорастать.
«Через восемьдесят ваших лет Солнце коллапсирует в чёрную дыру. Внутри родится новая вселенная – с триллионами звёзд, с потенциалом для триллионов цивилизаций».
Восемьдесят лет. Меньше человеческой жизни. Дети, рождённые сегодня, ещё будут живы, когда Земля исчезнет.
«Вам предоставляется выбор».
На записи – внезапная тишина. Крики смолкли. Люди слушали – не потому что хотели, а потому что не могли не слушать.
«Первый путь: эвакуация. Мы предоставим транспорт в безопасные системы. Ваш вид сохранится. Ваша культура – частично. Ваша планета – нет».
«Второй путь: сопротивление. Это ваше право. Мы не будем препятствовать. Результат предсказуем, но выбор остаётся за вами».
На записи кто-то засмеялся – истерически, захлёбываясь.
«Третий путь: принятие. Понимание вашей роли в космической эволюции. Вы не жертвы – вы участники процесса, который породил вас и породит других после вас».
Пауза. Лицо на экране оставалось неподвижным – если оно когда-либо двигалось.
«Мы сообщаем, а не спрашиваем. Великий Посев начался. Двенадцать звёзд. Восемьдесят лет. Выбирайте мудро».
Экран погас.
На записи – хаос. Крики, плач, кто-то бьётся в истерике. Елена пытается навести порядок, её голос тонет в общем шуме.
И в этот момент в кадре появляется Майя – входит в зал, пробирается сквозь толпу. Камера фиксирует её лицо: спокойное, сосредоточенное,
Майя остановила запись.
Она смотрела на собственное застывшее изображение и думала:
Стук в дверь вырвал её из оцепенения.
– Открыто.
Елена вошла без приглашения – привилегия, которую Майя дала ей много лет назад и никогда не отбирала. Её заместитель выглядела так, словно постарела на десять лет за последний час: тёмные круги под глазами, сгорбленные плечи, руки, которые не находили места.
– Я отправила всех по каютам, – сказала Елена. – Выдала снотворное тем, кто просил. Паоло – техник из энергетического – в медблоке, они боятся суицидального эпизода. Чен и Коваленко заперлись вместе и не отвечают на вызовы. Нкозо…
– Достаточно.
Елена замолчала. Стояла у двери, не решаясь войти дальше.
– Сядь.
Она села – на край стула для посетителей, как человек, готовый вскочить в любой момент.
Молчание.
– Ты смотрела запись? – спросила наконец Елена.
– Да.
– И?
– И ничего. Они сказали то, что сказали. Данные не изменились от повторного просмотра.
Елена издала странный звук – не смех, не всхлип. Что-то среднее.
– Данные. Ты говоришь «данные». Они сказали, что Солнце умрёт, Майя. Что всё умрёт. Земля. Марс. Венерианские колонии. Все, кто не успеет эвакуироваться за… сколько? Восемьдесят лет?
– Семьдесят восемь с половиной, если их хронология точна.
– Точна. – Елена качнула головой. – Конечно, точна. Почему бы ей быть неточной? Они существуют четыре миллиарда лет, они наверняка научились считать.
Сарказм – защитный механизм. Майя понимала это. Она сама пользовалась им достаточно часто.
– Елена.
– Что?
– Ты хочешь спросить. Спрашивай.
Пауза. Елена смотрела на неё – и в её глазах Майя видела борьбу: желание знать против страха узнать.
– Ты не удивилась, – сказала Елена наконец. – Там, в зале. Я смотрела на тебя – когда они говорили – и ты… ты слушала так, будто уже слышала это раньше. Будто это повторение, а не новость.
– Может быть.
– Что это значит?
Майя откинулась в кресле. Потолок кабинета был низким – стандарт для станций, экономия объёма – и в полумраке казался ещё ниже. Давил. Напоминал о крышке гроба.
– Помнишь мой проект по солнечному спектру? – спросила она.
– Который? Ты работаешь над солнечным спектром с тех пор, как я тебя знаю.