Эдуард Сероусов – Решётка-7 (страница 6)

– «Мнемозина», – сказал Маркович. – Послезавтра – тестовый вылет. Манёвр уклонения и возврат. Два часа.

Лицо Волкова изменилось – едва заметно, как будто кто-то добавил яркости экрану. Корвет. Корвет означал тягу, перегрузки, открытый космос, скорость. Всё то, чего не было в тренировочном объёме.

– Параметры?

– Отход от станции на триста километров, имитация перехвата баллистической цели. Одно полноценное ускорение – 3g, двадцать секунд. Дельта-V – минимальная, из учебного резерва.

– 3g на двадцать секунд – это шестьсот метров в секунду. На возврат столько же. Из учебного резерва. – Волков прикинул в голове. – Хватит. Но если добавить слинг через Психею на обратном…

– Нет. Стандартный маршрут. Без импровизаций.

Волков открыл рот, чтобы возразить, – Маркович увидел это по движению челюсти, – и закрыл. Кивнул.

– Есть. Стандартный маршрут. Скучный, но красивый.

Он оттолкнулся от поручня и уплыл к шлюзу. Маркович остался один в тренировочном объёме.

Тишина. Не абсолютная – станция никогда не давала абсолютной тишины, – но близкая. Гул вентиляции, далёкий стук термопар, собственное дыхание. В невесомости звуки распространялись странно – без «пола» и «потолка» эхо приходило со всех сторон, и иногда казалось, что станция шепчет.

Маркович перехватил поручень и поплыл к спице – обратно в тор, в гравитацию, в рутину.

«Мнемозина» ждала в доке – прижатая к корпусу станции стыковочными захватами, компактная и хищная, как нож в ножнах. Корвет класса «Стриж» – шестьдесят два метра, экипаж четыре человека, один рейлган, лазерная ПРО, две термоядерные ракеты в пусковых. Двигатель – D-He³ термояд, удельный импульс тридцать тысяч секунд. Общий бюджет дельта-V – пятнадцать километров в секунду. Три полноценных манёвра по пять, или дюжина мелких, или один большой и россыпь корректировок.

Маркович знал «Мнемозину» так же, как знал станцию – до болта. Он провёл в рубке корвета триста двадцать часов учебных и патрульных вылетов. Тесная рубка: четыре кресла в ряд, экраны на каждой поверхности, зеленоватое свечение тактического дисплея. Запах: рециркулированный воздух четырёх тел, резина уплотнителей, смазка рычагов ручного управления.

Он не поднимался на борт сегодня – послезавтра. Но прошёл мимо дока, посмотрел через иллюминатор стыковочного узла на корпус корвета – матовый серый, без опознавательных знаков, только бортовой номер «ВКС-7714» мелким шрифтом на носу, – и пошёл дальше.

В столовой – длинном узком помещении с откидными столами и креплениями для подносов – он взял завтрак. Каша из сублимированных злаков, белковый концентрат, витаминная добавка, кофе из порошка. Вкус – привычный, то есть никакой. Он ел быстро, не отвлекаясь, глядя в стену. Рядом сидели двое инженеров из команды Хассана и негромко обсуждали проблему с третичным контуром охлаждения. Маркович слушал вполуха – не потому, что ему было интересно, а потому, что командир, который не слушает свой экипаж, теряет контроль раньше, чем замечает.

Он допил кофе – горький, водянистый, – и вернул поднос в автоклав. Потом пошёл к лаборатории нейровизуализации.

Не потому, что собирался. А потому, что Лин Чэнь стояла в коридоре и ждала его.

Маркович понял, что она ждала, по тому, как она выпрямилась, увидев его. Она не подпирала стену и не смотрела в планшет, как делают люди, которые случайно оказались в коридоре. Она стояла у двери лаборатории, руки в карманах, плечи приподняты, и её лицо – обычно сосредоточенное и отстранённое – было другим. Маркович не мог бы описать разницу точно, но почувствовал её, как чувствовал неисправность оборудования – по тону, по вибрации, по чему-то, что не укладывалось в паттерн.

– Доктор Чэнь.

– Маркович. – Она не сказала «капитан-лейтенант», не сказала «командир». За полтора года она так и не выучила обращение, и Маркович перестал поправлять. – Мне нужно с тобой поговорить.

– Слушаю.

– Не здесь. В лаборатории.

Он вошёл следом. Лаборатория пахла так же, как всегда – пластик, антисептик, слабый озон от электроники, – но Маркович заметил детали, которых не видел раньше: смятый стаканчик на консоли, паяльник на столе рядом с электродами, открытый шкаф с калибровочным фантомом, который обычно был закрыт. Лин провела здесь ночь.

– Мне нужен доступ к медицинским сканам экипажа, – сказала она. – Входные сканирования. Все тридцать четыре.

Маркович посмотрел на неё. Лин не отвела взгляд – она редко отводила, – но её пальцы стучали по бедру, быстро и аритмично, как барабанная дробь перед объявлением.

– Зачем?

– Я нашла… нет, подожди, дай я покажу.

Она шагнула к консоли, и её руки – тонкие, с коротко стриженными ногтями и тёмной полоской маркера под средним – легли на клавиатуру с торопливой уверенностью. На экране появились цветные карты мозга – два снимка рядом. Одинаковые с первого взгляда. Лин ткнула пальцем.

– Вот. И вот. Два разных человека. Видишь?

Маркович видел цветные пятна. Он не был нейрофизиологом.

– Нет.

– Правильно. Потому что при стандартном отображении… – Она нажала комбинацию клавиш. Изображение изменилось – как будто кто-то увеличил контрастность и повернул фильтр. Поверх мягких цветных облаков проступила тонкая сетка – правильная, геометрическая, похожая на чертёж. – Вот. Видишь теперь?

Маркович видел.

– Что это?

– Это то, зачем мне нужны медицинские сканы. Нейронная структура, которой нет в учебниках. Я нашла её вчера – случайно. У одного добровольца, потом у другого. Проверила всех, кого сканировала – двадцать восемь из двадцати восьми. У каждого. Одинаковая. В одном и том же месте мозга.

Она говорила быстро, предложения набегали друг на друга, как волны, и Маркович привычно фильтровал – факты от эмоций, данные от интерпретаций.

– Двадцать восемь из двадцати восьми, – повторил он.

– Да. Сто процентов. Это не патология – патологии не бывают одинаковыми у всех. Это не артефакт – я проверила на фантоме. Это реальная структура в мозге каждого просканированного человека. И я хочу проверить входные сканы – чтобы понять, была ли она до прибытия на станцию.

Маркович молчал. Три секунды. Лин открыла рот – готовая говорить дальше, засыпать его аргументами, данными, объяснениями, – и закрыла. Она работала с ним полтора года и знала, что молчание Марковича – это не отказ. Это обработка.

– Входные сканирования – медицинские данные экипажа, – сказал он наконец. – Доступ – через начмеда или мою подпись.

– Я знаю. Поэтому я здесь.

– Что конкретно ты будешь искать?

– Решётку. Если она есть на входных сканах – значит, люди прилетели с ней. Значит, это не результат пребывания на станции. Значит, это базовая нейроанатомия, и тогда…

Она замолчала. Маркович заметил – она остановила себя. Что-то, что она не хотела говорить. Или не могла – ещё не сформулировала.

– Тогда что?

– Тогда вопрос: почему её не описали раньше. И это уже… это выходит за рамки моего проекта.

Маркович посмотрел на экран – цветные карты с решётчатой сеткой, геометрически правильной, одинаковой на двух разных снимках. Он не понимал нейрофизиологии, но он понимал паттерны, и то, что он видел, выглядело искусственно. Слишком правильно. Слишком одинаково.

Лин смотрела на него. Её пальцы перестали стучать по бедру.

– Я дам доступ, – сказал Маркович. – С условием: результаты – мне, прежде чем куда-либо. Земля, коллеги, публикация – после.

– Хорошо.

– И, Чэнь, – если это окажется чем-то серьёзным, я хочу знать первым.

Она кивнула – быстро, нетерпеливо, как человек, который уже мысленно сидит за консолью и обрабатывает данные. Маркович повернулся к двери.

– Маркович, – позвала она.

Он остановился.

– Ты ведь тоже не сканировался? В моём проекте – не участвовал.

– Нет.

– Хочешь?

Он помедлил.

– Нет.

Он вышел. Дверь закрылась за ним – тяжёлая, герметичная, с электромагнитным фиксатором, – и Маркович постоял в коридоре три секунды, глядя на изогнутый пол тора, уходящий вперёд и вверх. Потом пошёл к командному посту.

Что-то было не так. Не с данными Лин – он не мог оценить данные, он не нейрофизиолог. Что-то другое. Что-то в её лице, в её голосе, в том, как она сдержала себя, когда начала говорить «и тогда…». Лин Чэнь не умела сдерживаться. За полтора года Маркович видел, как она часами объясняет физику мозга любому, кто имел неосторожность задать вопрос. Она не останавливалась на полуслове. Никогда.

Кроме сегодня.

Маркович вернулся на командный пост. Сел за консоль. Открыл журнал связи – привычно, автоматически, как открывал каждые два часа. Стандартный трафик. Входящие: обновление навигационных данных, сводка погоды на Марсе – кто-то из экипажа запросил, – личная почта для двенадцати адресатов.

Исходящие: запросы на поставку, ежемесячный рапорт Марковича (он написал его три дня назад, стандартная форма, «без происшествий»), научные данные проекта «Изоляция».

Он закрыл журнал. Всё было в норме. Как всегда.