Эдуард Сероусов – Решётка-7 (страница 8)

Проблема: ТМС-катушка на станции была одна. Маломощная – исследовательская, не терапевтическая. Лин использовала её для базовых экспериментов, но для прицельной стимуляции фузиформной зоны нужна была навигация – точное позиционирование катушки над головой с помощью данных фМРТ. Она могла это сделать. Одна. В теории.

Ей нужна была энергия. Сканер плюс ТМС одновременно – это нестандартная нагрузка, и лабораторный контур мог не вытянуть.

Лин посмотрела на часы. 08:14. Хассан уже в инженерном отсеке – он всегда начинал рано.

Она нашла его именно там, где ожидала, – у распределительного щита в секции 5, на этот раз не по пояс внутри, а стоя рядом, с мультиметром в одной руке и чашкой кофе в другой. Рукава комбинезона закатаны, на предплечьях – старые ожоги, бледные полосы на смуглой коже. Следы карьеры, проведённой среди горячих труб и электрических панелей.

– Хассан.

– Чэнь. – Он посмотрел на неё поверх чашки. – Ты выглядишь так, будто не спала двое суток.

– Почти угадал. Мне нужна энергия.

– Энергия всем нужна. Конкретнее.

– Я хочу запустить фМРТ-сканер и ТМС-катушку одновременно. Стандартный протокол – двести двадцать киловатт на сканер. ТМС – ещё пятнадцать.

– Двести тридцать пять. – Хассан отпил кофе. – Лабораторный контур рассчитан на двести пятьдесят. Запас – пятнадцать киловатт. Хватит, но впритык.

– Это при номинальной нагрузке. А если я подниму мощность градиентов для высокоразрешающего протокола?

Хассан опустил чашку. Прищурился.

– Сколько?

– Ещё двадцать-двадцать пять.

– Нет. Не хватит. Контур не потянет, и предохранители вырубят всё – и сканер, и ТМС, и освещение в лаборатории. – Пауза. Он поставил чашку на край щита и взял планшет. – Варианты. Первый: я перекину на лабораторный контур часть мощности с оранжерейного модуля. Плюс тридцать киловатт. На два часа, не больше – потом Коваленко обнаружит, что у неё лампы мигают, и придёт меня убить.

– Два часа хватит.

– Второй вариант: подожди три дня, я переберу распределитель, и будет постоянный запас. Но три дня.

– Первый.

Хассан посмотрел на неё – внимательно, без улыбки. Лин заметила: он не спросил, зачем. Хассан никогда не спрашивал «зачем» – он спрашивал «сколько ватт» и «когда». Это было одной из причин, почему с ним было легко работать, и одной из причин, почему его иногда было трудно остановить.

– Когда?

– Сегодня. Ближе к ночи, когда нагрузка на станцию минимальная.

– Двадцать два ноль-ноль. Я перекину контур и дам тебе знать. Два часа – потом откатываю.

– Спасибо, Хассан.

– Не за что. Но если ты сожжёшь катушку – запасной нет.

Она кивнула и ушла. Хассан проводил её взглядом, пожал плечами и вернулся к щиту.

До вечера Лин готовилась. Откалибровала ТМС-катушку – проверила мощность импульса, точность наведения, связь с навигационной системой. Загрузила в навигатор свои собственные данные фМРТ – она сканировала себя дважды в рамках контрольной группы проекта «Изоляция», и координаты решётки-7 были определены с точностью до миллиметра.

Свои собственные данные. Своя собственная решётка.

Лин остановилась на секунду, глядя на экран. Её мозг. Цветная карта с решёткой – геометрически правильная сетка, спрятанная в складках коры, как чертёж, спрятанный в картине. Она подняла руку и коснулась виска – через кожу, через кость, через оболочки, в четырёх сантиметрах под кончиками пальцев лежала структура, которой не должно было быть. Она чувствовала только тепло кожи и слабую пульсацию височной артерии.

Лин убрала руку. Вернулась к калибровке.

К двадцати одному часу всё было готово. Протокол: стимуляция решётки-7 серией ТМС-импульсов – подавляющих, однонаправленных, – при одновременном фМРТ-сканировании. Если решётка – фильтр, подавление её активности должно «открыть» то, что она фильтрует. Лин увидит изменение в паттерне мозговой активности – новые зоны, которые «проснутся», когда фильтр выключится.

Ей нужен был испытуемый. Она могла попросить Озтюрка – или любого другого добровольца. Стандартная процедура: информированное согласие, медицинский мониторинг, присутствие фельдшера.

Лин не позвала никого.

Она знала почему – и не стала себя обманывать. Причин было три, и ни одна из них не выдержала бы проверки этическим комитетом. Первая: она не хотела объяснять. Объяснение означало вопросы, вопросы означали скептицизм, скептицизм означал задержку. Она не могла ждать. Вторая: если стимуляция вызовет побочный эффект – головную боль, временное нарушение зрения, судороги, – она предпочитала, чтобы это произошло с ней, а не с геологом, который не понимает, что происходит. Третья – честная, настоящая, та, которую она не записала бы ни в один протокол: она хотела быть первой. Не из тщеславия. Из жадности. Из того голода по знанию, который отличал хорошего учёного от великого и великого от одержимого.

В 22:00 Хассан прислал сообщение: «Контур перекинут. Два часа. Удачи.»

Лин заблокировала дверь лаборатории. Проверила – дважды.

Она легла на стол сканера. Одна. Зафиксировала голову в держателе – неловко, потому что обычно это делал ассистент, а у неё были заняты руки. Надела ТМС-катушку на навигационной штанге – позиционировала по координатам, проверила угол, затянула фиксатор. Катушка прижалась к левому виску – холодная, тяжёлая, гладкий пластик корпуса.

Потом – запустила автоматическую последовательность с планшета, который держала в правой руке. Двадцатисекундная задержка – достаточно, чтобы положить планшет и замереть.

Стол поехал в тоннель сканера. Гул катушек – знакомый, монотонный, теперь совсем близко, со всех сторон, как будто она лежала внутри гигантского насекомого. Белый свод тоннеля – в тридцати сантиметрах от лица. Замкнутое пространство. Лин не страдала клаустрофобией, но сейчас, одна, в запертой лаборатории, на столе, который она обычно наблюдала с другой стороны, – сейчас что-то сжалось в груди, и она заставила себя дышать ровно. Вдох на четыре счёта. Выдох на шесть.

Первый ТМС-импульс – щелчок. Негромкий, как ломающийся карандаш. Ощущение – лёгкий удар по виску изнутри, как будто кто-то щёлкнул пальцем по стенке черепа. Безболезненный, но непривычный.

Лин смотрела на экран обратной связи – маленький монитор в тоннеле сканера, показывающий данные фМРТ в реальном времени. Она видела свой мозг – пульсирующий, живой, залитый тёплыми цветами. Решётка-7 – тонкая сетка в левой фузиформной зоне – мерцала ровно, как всегда.

Второй импульс. Третий. Четвёртый. Серия из двадцати – подавляющая, однонаправленная, 1 герц, мощность шестьдесят процентов от максимума. Стандартный ингибиторный протокол, который Лин применяла десятки раз – только не к себе.

На экране – изменение. Решётка-7 начала тускнеть. Активация падала – медленно, пик за пиком, как затухающее эхо. ТМС работала: внешний магнитный импульс подавлял нейронную активность в целевой зоне.

Лин смотрела на экран и не дышала.

Решётка-7 погасла. Не полностью – снизилась до уровня фонового шума, статистически незначимого. Временно. ТМС-подавление длилось минуты, не дольше, – потом мозг восстанавливал активность. У Лин было окно – три, может быть, пять минут, – в течение которых фильтр был выключен.

Ничего не произошло.

Лин лежала в сканере, с выключенной решёткой-7, и смотрела на свой мозг, и ничего не менялось. Никаких новых зон активации. Никаких «проснувшихся» участков. Мозг работал так же, как до стимуляции, – минус решётка, которая молчала.

Фильтр выключен – но фильтровать нечего. Потому что нет стимула.

Лин закрыла глаза. Думай.

Решётка-7 – фильтр. Настроенный на определённую пространственную частоту. Фильтр подавляет восприятие этой частоты. Если подавить фильтр – восприятие должно «открыться». Но для этого нужно, чтобы стимул присутствовал. Визуальные паттерны нужной частоты – вот что активирует решётку, и вот что она подавляет.

Но визуальные паттерны – это то, что видишь глазами. А в тоннеле сканера видеть нечего – белый свод, маленький монитор, темнота за закрытыми веками.

Лин открыла глаза. Посмотрела на монитор. Решётка-7 всё ещё подавлена – но восстанавливалась, медленно, как тлеющий огонёк.

Ей нужно было предъявить стимул. Паттерн нужной частоты – на экран, прямо в тоннеле, в момент, когда решётка подавлена. Тогда мозг, лишённый фильтра, обработает паттерн, который обычно блокируется, и Лин увидит – на фМРТ – какие зоны при этом активируются.

Она набрала команду на планшете – неловко, одной рукой, в тесноте тоннеля. Загрузила на экран обратной связи синтетический паттерн: регулярную решётку с пространственной частотой 0.073 цикла на градус. Чёрно-белые полосы, ровные, геометрические.

Перезапустила ТМС-серию. Щелчок. Щелчок. Щелчок.

Решётка-7 снова погасла. Паттерн на экране – перед глазами. Мозг без фильтра, лицом к лицу со стимулом.

На карте фМРТ расцвело.

Не в фузиформной зоне – дальше, шире, глубже. Затылочная кора вспыхнула оранжевым и красным – зрительная обработка на максимуме, как будто Лин не смотрела на полосатый паттерн, а увидела что-то невероятно значимое, что-то, что мозг отчаянно пытался обработать. Теменная кора – пространственное внимание – зашкалила. Префронтальная – рабочая память, принятие решений – загорелась, как панель управления в аварийном режиме.

Весь мозг. Весь мозг активировался – на паттерн, который обычно не вызывал ничего, кроме фоновой зрительной обработки. Паттерн, который решётка-7 подавляла.