Эдуард Сероусов – Решётка-7 (страница 20)

– Впритык. Без запаса. Вообще. – Хассан обвёл число «12» на временной линейке и поставил рядом жирный восклицательный знак. – Если Петрова не переживёт разблокировку – калибровать некому. Если постройка задержится на день – не успеем. Если «Консорциум» придёт раньше – не успеем. Одна ошибка – и всё.

– Я знаю, – сказала Лин.

– Ты знаешь. – Хассан встал. Прошёлся по лаборатории – его три шага были длиннее, чем у Лин, и он дошёл до стены за два. Развернулся. – Мне нужны компоненты. Усилитель мощности – у нас есть модуль от резервной системы связи, я его переделаю. Кабели – стандартные, есть на складе. Облучатель – нужно перестроить с нуля, я сниму элементы с навигационного радара и второго антенного блока. Крепления – сварю из арматуры грузового модуля. Четыре дня, если не спать.

– Хассан.

– Что?

– Спасибо.

Он посмотрел на неё с выражением, которое она не видела раньше, – не раздражение, не одобрение, что-то третье. Потом повернулся к двери.

– Не благодари. Благодари, если заработает.

Он вышел. Шлюз закрылся с мягким шипением. Лин осталась одна.

Тишина лаборатории. Нет – не тишина: гул вентиляции, щелчки оборудования, и под всем этим – сигнал. Тот, другой. Чужой ритм, четыре и три десятых секунды, непрерывный, как пульс чего-то, чего она не могла ни назвать, ни представить. Четвёртый день – и она начинала к нему привыкать. Как привыкаешь к шуму крови в ушах: сначала невыносимо, потом – фон. Но иногда – на секунду, на долю секунды – ритм менялся. Модуляция. Как будто информация шла волнами: плотнее, реже, плотнее. Лин не могла расшифровать – одна. Ей нужны были другие разблокированные, чтобы сравнить восприятие, триангулировать, перекрёстно проверить.

Ей нужны были добровольцы.

Лин посмотрела на стену, за которой – через два отсека, через коридор, через переходную зону – был медотсек. Четыре койки. Мониторы. Дефибрилляторы. Одиннадцать доз нейрохимического коктейля.

Пятнадцать процентов.

Она закрыла глаза. Головная боль пульсировала за левым виском – в такт или в противотакт сигналу, она больше не различала. Слух – обычный, человеческий – начал меняться: не пропал, но стал… мягче. Глуше. Как будто между ней и миром вставляли ватную прокладку, которая пропускала громкие звуки, но гасила тихие. Побочный эффект. Она знала: прогрессирующий. Обратимость – маловероятна.

Цена знания. Первый взнос.

Лин открыла глаза, взяла планшет и начала составлять список того, что нужно для пяти одновременных разблокировок.

Петрова пришла сама.

Не по вызову – Лин ещё не успела никого позвать. Вечер седьмого дня, девятнадцать сорок по бортовому времени. Стук в шлюз лаборатории – два коротких удара, пауза, один длинный. Лин открыла. В дверном проёме стояла Ирина Петрова: сорок четыре года, навигатор, двадцать лет в космосе, лицо – спокойное, как карта звёздного неба, на которой каждая точка на своём месте.

– Вы планируете разблокировку добровольцев, – сказала Петрова. Не вопрос.

– Откуда…

– Маркович сказал на брифинге: одиннадцать доз. Антенна требует калибровки. Я – единственный навигатор-астрометрист на станции. Не нужно быть нейрофизиологом, чтобы сложить два и два.

Лин отступила. Петрова вошла. Осмотрела лабораторию – быстро, систематично, как осматривала приборную панель навигационного поста: слева направо, сверху вниз. Монитор с фМРТ-данными. Планшет с расчётами антенны. Стойка с нейрохимическими ампулами – десять прозрачных, одна пустая.

– Сядьте, – сказала Лин.

Петрова села на тот же вращающийся стул, на котором два часа назад сидел Хассан. Стул не скрипнул – Петрова весила вдвое меньше.

Лин села напротив. Посмотрела на неё. Петрова смотрела в ответ – ровно, без вызова, без страха. Глаза – серые, с тёмными крапинками у зрачка. Чёлка – прямая, тёмная с сединой, подстриженная коротко, чтобы не мешала в шлеме.

– Вы понимаете, что это значит, – сказала Лин.

– Пятнадцать процентов летальности. Нейрокриз семьдесят два часа. Необратимость. – Петрова перечислила, как координаты: точно, без эмоций. – Я была на брифинге. Я слушала.

– Это не просто числа, Ирина. Пятнадцать процентов – это значит, что есть шанс, реальный, что вы не встанете с этой койки. Инсульт. Отёк мозга. Остановка сердца. Я могу не успеть стабилизировать.

– Я знаю.

– Вы уверены?

Петрова помолчала. Не для драмы – Лин видела: она считала. Петрова всегда считала, прежде чем говорить. Это была не осторожность, а привычка навигатора: семнадцать раз проверь курс, прежде чем включать двигатель.

– Калибровка антенны – это не одна процедура, – сказала Петрова. – Это семнадцать последовательных корректировок, каждая зависит от предыдущей. Угол наведения, поляризация, диаграмма направленности, фазовая когерентность. Я делала это на трёх станциях, на двух кораблях и один раз – в открытом космосе при нулевой видимости, по одним приборам. Но вы говорите, что приборы слепы к сигналу. Значит, мне нужно его видеть. Чувствовать. Самой. Иначе я буду калибровать вслепую, и мы потратим антенну на трансляцию шума.

– Именно, – сказала Лин. – Без разблокировки вы сможете выполнить стандартную калибровку. Антенна будет передавать на правильной частоте, с правильной мощностью. Но модуляция данных – кодирование, которое позволит приёмникам на Земле отделить полезный сигнал от фона – должна учитывать структуру реального сигнала. И эту структуру могу описать только я, субъективно, словами, которые вы переведёте в корректировки. Или – вы можете видеть её сами.

– Второй вариант быстрее.

– На несколько часов. Может – на шесть-восемь.

– У нас нет шести-восьми часов запаса, – сказала Петрова. – Я была на брифинге. Шесть дней. Антенна – четыре дня. Если я калибрую по вашим словам – это плюс один день на итерации и коррекцию ошибок. Если сама – четыре часа после восстановления. Разница – день. Которого нет.

Лин смотрела на неё. Петрова говорила так, как говорила всегда: размеренно, точно, без лишних слов. Как навигатор, рассчитывающий маршрут. Не «я хочу рискнуть жизнью». А: «маршрут через этот гравитационный колодец экономит день, и этот день у нас критичен».

– Мне нужно быть в сознании и в полном контроле когнитивных функций минимум четыре часа после разблокировки, – сказала Петрова. – Обеспечьте мне эти четыре часа. Остальное – моё дело.

– Ирина, – сказала Лин. Она хотела сказать что-то ещё – что-то о цене, о риске, о том, что одиннадцать процентов – это не формула, а живой человек, который перестанет дышать на медицинской койке, – но Петрова подняла руку.

– Доктор Чэнь. Я летаю двадцать лет. Я рассчитывала траектории, от которых зависели жизни экипажей. Я калибровала антенны в условиях, когда ошибка в одной угловой минуте означала потерю связи на полгода. Я понимаю вероятности. И я понимаю, что если я не сделаю этого – никто не сделает. Не за шесть дней.

Пауза. Лин слушала – и обычным слухом, и тем, новым, который не был слухом: сигнал пульсировал, ровный, безразличный к человеческим решениям, к страху и мужеству, к пятнадцати процентам и восьмидесяти пяти.

– Когда? – спросила Петрова.

– Завтра. Утро восьмого дня. Но не одна. – Лин помедлила. – Мне нужно больше разблокированных. Для верификации сигнала, для расшифровки, для подстраховки – если… если с вами что-то случится, кто-то должен подхватить калибровку, хотя бы частично. И мне нужна группа для перекрёстного сравнения восприятия. Пять человек.

– Пять по пятнадцать процентов, – сказала Петрова.

– Статистически – один из пяти не выживет.

Петрова кивнула. Одно движение. Точное, как поправка на курс.

– Вам нужны добровольцы. Мне есть кого спросить.

Она встала, кивнула Лин – так же коротко, – и вышла.

Шлюз закрылся. Лин осталась одна. Она смотрела на пустой стул и думала о навигаторах – о людях, которые проводили жизнь, прокладывая маршруты через пустоту, считая расстояния, которые невозможно почувствовать, и принимая решения, от которых зависело, придёт ли корабль куда нужно или улетит в бесконечность. Двадцать лет. Три станции, два корабля, одна калибровка в открытом космосе. Ирина Петрова – не героиня. Она – профессионал, для которого «рискнуть жизнью» и «выполнить задачу» были синонимами не из пафоса, а из арифметики.

Лин вернулась к планшету. Список для пяти разблокировок. Пять доз нейрохимического коктейля – из оставшихся одиннадцати. После этого останется шесть. Пять процедур ТМС – последовательно, потому что ТМС-установка одна. Пять коек в медотсеке – нет. Четыре. Медотсек рассчитан на четыре пациента одновременно. Пять – это значит, один будет на каталке или на полу.

Мониторы – четыре комплекта. Дефибрилляторы – два. Лин набрала на планшете: «проверить дефибрилляторы». Потом: «расходные – электроды, катетеры, антиконвульсанты, нейропротекторы». Потом: «ассистенты – Тарасов, кто ещё?». Тарасов – один. Больше медиков на станции не было: фельдшер и нейрофизиолог, который теперь стал де-факто нейрохирургом. Двое на пять пациентов.

Лин положила планшет. Посмотрела на стену. Белая панель, вентиляционная решётка. За стеной – космос. За космосом – Земля. Восемь миллиардов людей с решётками в головах.

Она подумала: один из пяти. Статистически. Имя – неизвестно. Лицо – неизвестно. Но завтра утром она будет вводить нейрохимический коктейль в вену конкретного человека, и включать ТМС-установку над конкретным виском, и этот человек – конкретный, с именем и лицом и историей – или выживет, или нет.