Эдуард Сероусов – Решётка-7 (страница 21)

Пятнадцать процентов. Каждый седьмой. Но не седьмой – любой. Лотерея без закономерности.

Лин потёрла виски. Головная боль. Сигнал. Тишина лаборатории, которая не была тишиной.

Она вернулась к списку.

Утро восьмого дня. Лаборатория.

Лин не спала – работала всю ночь, готовя протоколы. Пять папок на планшете: индивидуальные параметры ТМС для каждого добровольца, рассчитанные по их фМРТ-данным из архива проекта «Изоляция». Каждый мозг – уникален, и решётка-7, при всей своей пугающей регулярности, сидела чуть по-разному у каждого: миллиметр левее, полмиллиметра глубже. ТМС-протокол должен был учитывать эту индивидуальность – иначе можно разрушить не только решётку, но и здоровую ткань рядом.

Она готовила, когда в шлюзе раздался стук.

Петрова. За ней – четверо.

Лин открыла. Петрова вошла первой – в том же спокойном состоянии, что и вчера, как будто ночь между разговорами ничего не изменила. За ней – люди, которых Лин знала по именам, по фМРТ-сканам, по двум годам на станции, но которых сейчас видела иначе: как тех, кого она может убить.

Козловский. Двадцать девять лет. Техник оранжерейного модуля. Тот самый, чей скан первым показал решётку-7 – шесть дней назад, на рутинном обследовании, с которого всё началось. Высокий, худой, с длинными руками, которые двигались неловко, словно он до сих пор не привык к 0.3g, хотя жил здесь больше года. Глаза – тёмные, с живым блеском. Он улыбался – нервно, одним углом рта.

Сато. Тридцать четыре года. Инженер-электрик из группы Хассана. Маленькая, точная в движениях, с короткими чёрными волосами и привычкой щуриться, когда думала. Лин видела её в столовой каждый день – Сато сидела обычно одна, с планшетом, и читала технические журналы. Молчаливая. Компетентная. Добровольно идущая на пятнадцать процентов – и Лин не могла даже представить, о чём Сато думала, принимая решение, потому что Сато не говорила о таких вещах.

Мартинес. Тридцать один год. Биолог, специалист по замкнутым экосистемам, работал в оранжерейном модуле вместе с Козловским. Плотный, широкоплечий, с густыми бровями и мягким голосом, который не вязался с его крепким сложением. Он выглядел взволнованным – но не напуганным. Скорее – как человек перед прыжком с парашютом: адреналин, который ещё не стал страхом.

И Кинг. Двадцать шесть лет. Младший техник – самый молодой на станции. Рыжие волосы, веснушки, тонкие руки. Лин помнила его скан: решётка-7 – идеальная, как и у всех, но чуть крупнее среднего, 2,4 квадратных сантиметра вместо стандартных 2,3. Статистическая вариация. Или – не вариация.

– Закройте дверь, – сказала Лин.

Кинг закрыл. Пятеро стояли в лаборатории – тесно, плечо к плечу, – и смотрели на неё. Лин стояла перед экраном, на котором висела схема антенны – нарисованная Хассаном, с числами и восклицательными знаками, – и на секунду ей показалось, что она преподаватель перед группой студентов. Но студенты не рисковали жизнью на лекции.

– Вы знаете, зачем пришли, – сказала Лин. – Петрова объяснила. Я скажу ещё раз, и вы дослушаете до конца, а потом каждый решит для себя. Уйти можно в любой момент. Никто не запишет, не осудит, не запомнит. Понятно?

Кивки. Козловский – нервный, быстрый. Сато – один раз, точно. Мартинес – медленный, основательный. Кинг – два раза, как будто не был уверен, что одного хватит.

– Решётка-7 – нейронная структура в вашем мозге. У каждого из вас. Она не эволюционная – её кто-то установил. Она подавляет восприятие электромагнитного сигнала, который непрерывно транслируется через Солнечную систему. Я разблокировала себя – разрушила решётку в собственном мозге – и подтверждаю: сигнал реален.

Лин говорила коротко. Без обычного потока терминов, без перескоков. Она репетировала эту речь ночью – не перед зеркалом, а в голове, повторяя снова и снова, пока слова не стали сухими и точными.

– Процедура разблокировки: инъекция нейрохимического коктейля и деструктивная транскраниальная магнитная стимуляция. Решётка-7 разрушается. Необратимо. Мозг перестраивает нейронные связи в течение семидесяти двух часов. Это – нейрокриз. Боль, судороги, нарушения восприятия, температура. Вы будете лежать на медицинской койке, подключённые к мониторам. Я и Тарасов будем рядом.

Пауза.

– Летальность: пятнадцать процентов. Каждый седьмой – статистически – не переживёт. Инсульт, отёк мозга, остановка сердца. Я могу стабилизировать – иногда. Не всегда. Не у всех. Мне нужно, чтобы вы это поняли: не как число, а как реальность. Кто-то из вас – может быть – не встанет.

Тишина. Гул вентиляции. Щелчок оборудования. Сигнал – тот, другой, – пульсировал где-то на периферии восприятия Лин, как далёкое сердцебиение.

– Зачем нам это нужно, – продолжала Лин. – Не «человечеству», не «науке». Конкретно – нам, здесь, сейчас. Через шесть дней к станции прибудет контактная группа, которая хочет уничтожить все данные о решётке-7. Мы строим антенну, которая транслирует эти данные на Землю – открыто, на всех частотах, так, чтобы нельзя было подавить. Для калибровки антенны нужен навигатор, воспринимающий сигнал, – Петрова. Для верификации и расшифровки – нужны другие разблокированные. Вы – мои глаза, уши, контрольная группа. Без вас я одна, и одна я могу ошибаться, и ошибка может стоить всему открытию достоверности.

– Вы сказали – пять, – подал голос Козловский. Нервно, но внятно. – Нас – четверо. Плюс Петрова – пять. Но коек в медотсеке…

– Четыре, – сказала Лин. – Коек четыре. Мониторов четыре. Пятый – на каталке.

– Пятый – я, – сказала Петрова. – Мне достаточно каталки и переносного монитора.

– Нет, – возразила Лин. – Вы – приоритет. Калибровка невозможна без вас. Вы – на койке, с полным набором мониторинга.

– Тогда – я, – сказал Мартинес. Голос – мягкий, спокойный. – Каталка – это нормально. Я работал в полевой лаборатории на Ганимеде, мы спали на раскладушках. Каталка – роскошь.

Никто не засмеялся. Но напряжение – на микрон, на волосок – ослабло.

Лин посмотрела на каждого. По очереди. Пять секунд на лицо.

Петрова – ровная, как горизонт.

Козловский – бледный, но с прямой спиной. Руки – в карманах, кулаки сжаты, но он стоит.

Сато – щурится. Думает. Уже решила – но проверяет решение, как проверяют контакт в электрической цепи: есть ток? Есть. Тогда – продолжаем.

Мартинес – спокоен. Тот покой, который бывает у людей, привыкших к рискам: не равнодушие, а принятие.

Кинг – бледнее Козловского. Веснушки проступали на белой коже, как звёзды на дневном небе. Руки – не в карманах, а вдоль тела, пальцы двигались, перебирая что-то невидимое. Двадцать шесть лет. Самый молодой. Лин подумала: если он умрёт – ему двадцать шесть. Потом подумала: перестань. Не сейчас.

– Последний раз, – сказала Лин. – Кто хочет уйти – уходите. Без вопросов.

Никто не двинулся. Пять секунд. Десять. Пятнадцать.

Козловский вытащил руку из кармана. Разжал кулак. Посмотрел на Лин.

– Когда начинаем?

Остаток восьмого дня Лин провела в подготовке.

Медотсек. Тарасов – бледный, с тёмными кругами, с руками, которые не дрожали, потому что руки фельдшера не дрожат, даже когда внутри всё сжимается в узел. Они работали вместе: Лин – протоколы ТМС, индивидуальные параметры, дозировки; Тарасов – оборудование, мониторы, медикаменты.

– Антиконвульсанты, – перечисляла Лин, сверяясь с планшетом. – Леветирацетам, пять граммов на пациента, двадцать пять граммов суммарно. У нас?

– Тридцать, – ответил Тарасов. – С запасом.

– Нейропротекторы. Цитиколин, два грамма на пациента. Дексаметазон для профилактики отёка – восемь миллиграммов.

– Есть. Всё.

– Дефибрилляторы.

Тарасов кивнул на основной – стоящий у стены, зелёный индикатор готовности. Потом – на шкаф в отсеке М-2.

– Основной – проверен. Резервный – последнее обслуживание шесть месяцев назад, но тест показал норму.

– Проверьте оба. Полный цикл – заряд, разряд, снова заряд. Я хочу знать, что оба работают.

Тарасов открыл шкаф. Достал резервный дефибриллятор – в стандартном кофре, армейский, с вмятиной на корпусе. Подключил к тестовому стенду. Лин видела, как он нажал кнопку тестирования: загорелся жёлтый индикатор – «заряд». Через пять секунд – зелёный: «готов». Тарасов нажал «тестовый разряд».

Щелчок. Зелёный индикатор. «Норма».

– Оба в порядке, – сказал Тарасов.

Лин кивнула. Что-то – тень мысли, не оформившаяся – мелькнуло на периферии сознания: тестовый разряд – это низкий ток, проверка цепи, а не полная нагрузка. Полная нагрузка – тысяча шестьсот вольт, в момент реальной реанимации, когда сердце остановилось и счёт на секунды. Нужно ли тестировать на полной нагрузке?

Мысль исчезла. Лин смотрела на список: пять папок, пять протоколов, пять имён. Петрова. Козловский. Сато. Мартинес. Кинг. Завтра они лягут на койки, и Лин будет стоять над ними с инъектором в одной руке и ТМС-катушкой в другой, и мозг каждого из них будет ломаться и перестраиваться, и она будет смотреть на мониторы и считать сердцебиения – свои и чужие.

– Тарасов, – сказала Лин.

– Да?

– Если будет остановка сердца – у двоих одновременно. Двоих. Мы справимся?

Тарасов посмотрел на неё. Долго. Потом сказал:

– Нет.

– Нет?

– Один дефибриллятор – один пациент. Ручная реанимация второго – непрямой массаж. Но если двое одновременно… – Он покачал головой. – Вероятность спасти обоих – ниже тридцати процентов. Если остановки с интервалом хотя бы в три минуты – можно переключиться. Но одновременно – нет.