Эдуард Сероусов – Решётка-7 (страница 13)

Она нашла инвентарную ведомость медотсека. Дефибрилляторы: два. Основной – в процедурной. Резервный – в шкафу хранения, отсек М-2. Нора посмотрела на серийные номера и сверила с журналом технического обслуживания. Основной – обслужен три месяца назад, всё в норме. Резервный – обслужен шесть месяцев назад. Следующее обслуживание – через два месяца.

Два месяца – слишком поздно.

Нора закрыла ведомость. Подумала.

Если Чэнь начнёт разблокировать людей – а она начнёт, это вопрос времени, потому что одержимые всегда идут дальше, – нейрокриз неизбежен. Пятнадцать процентов летальности – это значит, что один из семи не переживёт перестройку нейронных связей. Инсульт, отёк мозга, остановка сердца.

Дефибриллятор – разница между жизнью и смертью при остановке сердца. Один рабочий дефибриллятор – одна линия спасения. Два – две. Если резервный выйдет из строя – и если в критический момент основной будет занят другим пациентом…

Нора не формулировала мысль до конца. Она не думала: «Я убью человека». Она думала: «Я уменьшу вероятность успешной разблокировки».

Вечером, после смены, она спустилась в медотсек. Тарасов – фельдшер – был в жилом торе, ужинал. Медотсек пуст. Нора вошла по мастер-коду, нашла шкаф хранения в отсеке М-2, открыла. Резервный дефибриллятор – в кофре, стандартный, армейский, надёжный, как кирпич.

Она достала его. Открыла заднюю панель. Высоковольтный конденсатор – керамический, сорок микрофарад, рассчитан на тысячу шестьсот вольт. Контактная площадка – припаянная к плате, четыре точки пайки.

Нора достала из кармана мультитул. Выбрала тонкое жало. Один из четырёх контактов – верхний левый. Она надавила кончиком жала на пайку – не сломала, а создала микротрещину. Волосяную. Невидимую без увеличения. При низких токах – контакт будет держать. При полной нагрузке, при разряде в тысячу шестьсот вольт – трещина разойдётся. Конденсатор не выдаст заряд. Дефибриллятор не сработает.

На тестировании – покажет норму. В работе – откажет.

Нора собрала дефибриллятор, уложила в кофр, вернула в шкаф. Закрыла. Проверила – всё на месте. Вымыла руки в раковине медотсека – холодная вода, стандартное мыло, запах антисептика. Вышла.

Коридор. Ночной свет. Тишина.

Она шла к своей каюте, и руки не дрожали. Руки не дрожали никогда – это было одним из качеств, которые сделали её ценной для «Консорциума». Руки делали то, что нужно, а голова решала, что именно нужно, и между решением и действием не было зазора, в который могли бы просочиться сомнения.

Сомнений не было. Были вероятности. Была логика. Был приказ.

Она охраняла тишину.

День четвёртый прошёл в рутине – и в наблюдении.

Нора работала в коммуникационном узле, отслеживала трафик, чинила незначительную неисправность в третьем антенном блоке (реальную, не подстроенную). За обедом сидела в столовой, слушала разговоры. Обычные: Петрова обсуждала калибровку навигационных систем с Озтюрком, Волков рассказывал историю про аварию буксира в Поясе – из тех историй, которые пилоты рассказывают, чтобы не думать о том, что буксир мог быть их, – Хассан Рамирес спорил с кем-то из инженеров о расходе охладителя. Маркович ел молча. Чэнь отсутствовала.

Чэнь отсутствовала уже второй день.

Нора отметила это – не в журнале, а в памяти, где она хранила вещи, которые нельзя записывать. Чэнь не приходила на завтрак вчера. Не приходила на обед. На ужин появилась – бледная, с кругами под глазами, взяла рацион и ушла в лабораторию. Сегодня – то же: пустое место за столом.

Одержимость. Нора видела это раньше – в других людях, в других обстоятельствах. Учёные, которые находили нечто значимое, переставали есть, спать, общаться. Мир за пределами открытия терял реальность. Чэнь была именно таким человеком – её досье это предсказывало, и реальность подтверждала.

Вопрос: как далеко она зашла?

Ответ пришёл ночью.

Нора лежала в каюте – узкое пространство, два метра на полтора, койка, столик, экран, шкафчик. Стандартный модуль жилого тора. За стеной – Петрова, через две каюты – Озтюрк. Тишина: только гул вращающейся секции и щелчки рециркулятора. Нора не спала – она редко засыпала раньше полуночи, привычка оперативника, когда тело научилось спать по четыре часа и компенсировать двадцатиминутными провалами в течение дня.

В два часа сорок три минуты по рации прошёл вызов.

Не ей – общий канал медицинской частоты. Голос Тарасова – фельдшера – приглушённый, торопливый:

– Тарасов – медотсеку. Нужна каталка в модуль Л-4. Чэнь – нейрокриз. Повторяю: нейрокриз. Иду.

Нора открыла глаза. Посмотрела на потолок каюты – белый, с вентиляционной решёткой, из которой тянуло прохладным рециркулированным воздухом.

Нейрокриз.

Чэнь провела процедуру на себе.

Нора поднялась. Медленно. Не было причин торопиться: её присутствие в медотсеке или лаборатории не требовалось и вызвало бы вопросы. Она оделась, села на койку и включила внутренний монитор станции – стандартный экран, доступный каждому члену экипажа. Камеры – не везде, но в коридорах жилого тора и у ключевых шлюзов стояли. Нора переключилась на камеру коридора перед модулем Л-4.

Тарасов – невысокий, плотный, с помятым лицом спросонья – бежал к лаборатории, толкая перед собой каталку. Каталка подпрыгивала на стыках пола. При 0.3g бег выглядел странно – длинные, низкие прыжки, как на Луне. Тарасов исчез за шлюзом лаборатории.

Нора переключилась на камеру в коридоре медотсека. Пусто. Ждала.

Через одиннадцать минут Тарасов вышел обратно. На каталке – Чэнь. Нора не видела лица, только силуэт: тёмные волосы, тонкие руки, свесившиеся с края. Тарасов двигался быстро, но без паники – профессионал, фельдшер с пятнадцатилетним стажем. Он толкал каталку к медотсеку, и Нора видела, как его губы двигались: он говорил – видимо, с Чэнь.

Чэнь не отвечала. Или отвечала так тихо, что Нора не разобрала бы, даже если бы стояла рядом.

Нора выключила монитор. Легла. Закрыла глаза.

Чэнь провела разблокировку на себе. Без коллегиальной проверки. Без страховки. Одна, в лаборатории, ночью. Именно так, как предсказывало её досье: одержимая, импульсивная в научных решениях.

Пятнадцать процентов летальности. Чэнь выжила. Повезло – или её организм оказался устойчив, или доза была рассчитана точно, или и то, и другое. Нейрокриз – это значит, перестройка нейронных связей идёт. Семьдесят два часа. Если она переживёт – она будет «слышать».

И она будет знать.

Нора лежала в темноте и думала о том, что произойдёт дальше. Чэнь очнётся. Чэнь расскажет Марковичу. Маркович – задаст вопросы. Чэнь даст ответы. И тогда информация выйдет за пределы лаборатории, и контроль станет невозможен, и всё, что Нора выстроила за последние сутки – фильтры, саботаж дефибриллятора, план подготовки инфраструктуры, – станет не предупредительной мерой, а реагированием.

Двенадцать дней до прибытия группы. Если Чэнь расскажет завтра – двенадцать дней, в течение которых Нора будет работать против людей, которые будут знать, что защищаться. Маркович – командир безопасности. Двенадцать бойцов. Корвет.

Нора подсчитала. Не вероятности – она давно перестала считать вероятности в ситуациях, где неизвестных больше, чем переменных. Она считала ресурсы. Свои: один человек, доступ к коммуникациям, знание станции, боевая подготовка, мастер-коды, один саботированный дефибриллятор. Их: тридцать три человека, из которых двенадцать – вооружённые бойцы, корвет с рейлганом, командир, который знает станцию не хуже неё.

Соотношение – безнадёжное. Но Нора не была здесь для того, чтобы победить. Она была здесь для того, чтобы подготовить. Замедлить. Дать группе «Консорциума» преимущество при прибытии. Четырнадцать дней – нет, уже двенадцать – и её задача станет чужой задачей.

Она повернулась на бок. Одеяло – тонкое, синтетическое – зашуршало в тишине каюты. Гул тора. Щелчки рециркулятора.

Нора закрыла глаза и приказала себе спать. Тело подчинилось. Четыре часа. Этого достаточно.

Пятый день.

Нора пришла на утреннюю смену в коммуникационный узел в шесть тридцать. Коваленко передал журнал: ночь была тихой, если не считать медицинского вызова Тарасова. Нора кивнула. Обычная реакция.

– Что с Чэнь? – спросила она.

Коваленко пожал плечами.

– Не знаю. Тарасов молчит, Маркович утром заходил в медотсек. Закрытые двери.

– Ясно.

Коваленко ушёл. Нора включила мониторы. Начала проверку каналов – и одновременно открыла буфер перехвата. Пусто. Чэнь ничего не отправляла – либо не могла, либо не пыталась. Скорее всего, не могла: нейрокриз, если протекал стандартно, означал семьдесят два часа боли, дезориентации, перестройки нейронных связей. Чэнь была не в том состоянии, чтобы набирать сообщения.

Хорошо. Время.

К середине дня Нора получила информацию, которую ждала, – не из перехвата, а из обычного разговора в столовой.

Петрова. Навигатор. Сорок четыре года, двадцать лет в космосе, лицо, которое никогда не выражало ничего, кроме спокойной сосредоточенности. Петрова сидела через два места от Норы и говорила с Озтюрком – тихо, но Нора слышала, потому что слышала всё, всегда.

– Тарасов говорит, она стабильна, – сказала Петрова. – Но в себя не приходила нормально. Бредит. Что-то про сигнал.

– Сигнал? – Озтюрк приподнял бровь.

– Не знаю. Маркович запретил обсуждать до выяснения.