Эдуард Сероусов – Решётка-7 (страница 15)
Она замолчала. Повернула голову. Та же поза – прислушивание.
– Чэнь, – сказал Маркович.
– Да. Извини. Он отвлекает. Не могу… не могу выключить.
Маркович посмотрел на Тарасова. Фельдшер едва заметно покачал головой: не сейчас. Вопросы потом.
– Ты сказала, что можешь разблокировать других, – сказал Маркович.
– Да.
– Процедура та же?
– Нейрохимический коктейль плюс ТМС. Деструктивная транскраниальная стимуляция с одновременной фармакологической модуляцией нейропластичности. Решётка-7 разрушается, нейронные связи перестраиваются, новый перцептивный канал открывается. Необратимо.
– Летальность?
– Пятнадцать процентов.
Маркович молчал. Три секунды – он считал, потому что научился считать свои паузы. На четвёртой секунде:
– Каждый седьмой умрёт.
– Статистически – да.
– Это не статистика. Это люди.
Чэнь закрыла глаза. Монитор пикнул – пульс подскочил на двенадцать ударов. Когда она заговорила, голос был другим – тише, медленнее, без научного темпа:
– Я знаю.
Маркович встал. Посмотрел на Тарасова:
– Сколько ей до полного восстановления?
– Двадцать четыре часа, – сказал Тарасов. – Может, тридцать шесть. Нейрокриз прошёл, но реабилитация…
– Завтра утром. Брифинг для старшего персонала. Здесь, в лаборатории – ей нужны экраны и данные. – Он посмотрел на Чэнь. – Сможешь?
– Смогу.
– Тарасов, обеспечь ей всё, что нужно. Питание, жидкости, отдых. Завтра она должна быть в состоянии говорить полчаса без перерыва.
– Есть, – сказал Тарасов.
Маркович вышел из медотсека. Шаг – ровный, по-военному размеренный. За спиной – автоматическая дверь с мягким шипением гидравлики.
Коридор. Ночной свет. Гул тора.
Он дошёл до командного поста, сел в кресло и просидел так до утра, глядя на экран, на котором не было ничего нового. Траектория Психеи. Точки объектов. Время до сеанса связи.
Он не доложил на Землю.
Не потому что решил скрыть. А потому что не знал, что докладывать. «Мой нейрофизиолог утверждает, что в мозге каждого человека – инопланетная глушилка, и она может её снять, но каждый седьмой умрёт»? Двадцать шесть минут до Земли, двадцать шесть обратно, плюс время на обработку – сутки на ответ. И этот ответ мог быть любым. «Подтверждаем, продолжайте.» Или: «Изолируйте Чэнь, уничтожьте данные.» Или – тишина. Бюрократическая тишина, которая хуже любого приказа, потому что оставляет тебя одного с решением.
Маркович сидел в темноте, и зеленоватый свет тактического дисплея бросал тени на его лицо, и он думал о Весте. О четырёх трупах в переходном модуле – двух с ранениями, несовместимыми с жизнью, одном с разгерметизированным скафандром, одном с осколочным поражением шлема. О том, как стоял перед трибуналом и слушал: «Тактически верно. Потери – в пределах допустимого». И о том, как не смог сказать себе то же самое.
Тактически верно. Потери – в пределах допустимого.
Если Чэнь права – потери будут. Если неправа – потери будут другие. Если он доложит – решение примет кто-то на Земле, через двадцать шесть минут и бюрократическую вечность, и Маркович будет выполнять чужой приказ, и если этот приказ убьёт людей, то вина будет не его, и от этой мысли его замутило физически – не потому что он хотел вины, а потому что понял: он хочет избежать её. Переложить. Спрятаться за субординацию.
Как на Весте. Приказ был его. Решение было его. Четыре трупа – его.
Маркович сжал подлокотник кресла. Синтетическая обивка под пальцами – гладкая, прохладная. Дисплей мерцал.
Утром он проведёт брифинг. Выслушает Чэнь при свидетелях. Проверит данные. И тогда – решит.
Утро шестого дня. Семь ноль-ноль по бортовому времени.
Маркович собрал старший персонал в лаборатории Чэнь – модуле Л-4, прикреплённом к ядру станции. Одиннадцать человек в помещении, рассчитанном на шестерых: тесно, но ни у одного другого модуля не было нужных экранов.
Он оглядел собравшихся.
Волков – справа, у стены, стоит, скрестив руки. Лицо – нетерпеливое: он не любил совещания, он любил действия. Рядом – Калинина, сержант его абордажной группы, плотная, коротко стриженная, с рубцом от ожога на левой скуле. Петрова – навигатор, заняла единственный свободный стул, сидит прямо, руки на коленях, лицо – как всегда – невозмутимое. Хассан Рамирес – главный инженер, привалился к стойке с оборудованием, большие руки в масляных разводах, которые он не стал смывать, потому что Хассан не смывал масло, если его не заставляли. Тарасов – фельдшер, у двери, бледный после бессонной ночи. Озтюрк – астрофизик, единственный, кроме Чэнь, с научным бэкграундом, достаточным для понимания нейровизуализации. Коваленко – связист, худой, нервный, с привычкой потирать запястья. Нора Алькантара – техник связи, в заднем ряду, у стены, лицо спокойное, руки в карманах форменной куртки.
И Лин Чэнь – перед экранами, на вращающемся стуле, к которому её практически привязал Тарасов утром, потому что она хотела стоять, а ноги ещё не держали как следует. Лицо – серое, с тёмными полукружьями под глазами. Руки – в мелком треморе. Но глаза – ясные. Слишком ясные.
Маркович закрыл дверь. Щелчок замка – тихий, окончательный.
– Чэнь, – сказал он. – Начинайте.
Лин не стала предисловий. Она повернулась к экрану и вывела первое изображение: срез фМРТ, цветная карта мозга, – и Маркович увидел то, что увидел вчера на экране монитора в медотсеке: регулярная сетка в нижней части височной доли. Слишком правильная. Слишком симметричная.
– Это фМРТ-срез мозга Козловского, техника оранжерейного модуля, – сказала Лин. Голос – хриплый, но твёрдый. – Сделан шесть дней назад в рамках рутинного мониторинга проекта «Изоляция». Зона, которую вы видите – модифицированная веретенообразная извилина, фузиформная кора. Это зона, отвечающая за распознавание сложных визуальных паттернов: лица, объекты, категории.
Она переключила экран. Второй срез – другой мозг, та же сетка.
– Тарасов. Третий – Волков.
Волков дёрнулся. Маркович заметил – едва уловимое движение, плечи напряглись.
– Четвёртый – я. Пятый – вы, Маркович.
Тишина. Гул вентиляции.
– Эта структура присутствует у каждого члена экипажа. Тридцать четыре скана. Тридцать четыре решётки. – Лин подалась вперёд. – Я назвала её «решётка-7» – по порядковому номеру аномалии в моём каталоге. Площадь – два и три десятых квадратных сантиметра. Узлы – от трёхсот сорока до трёхсот восьмидесяти. Расстояние между узлами – ноль целых восемь десятых миллиметра. Геометрия – идеальная гексагональная, с допуском менее одного процента. У всех.
– У всех, – повторил Озтюрк. Не вопрос – уточнение. Его голос звучал осторожно, как у человека, который проверяет лёд перед следующим шагом.
– У всех. И это невозможно, потому что биологические структуры не бывают геометрически идеальными. Нейронные связи формируются стохастически – они подвержены генетическим вариациям, условиям развития, индивидуальной эпигенетике. У одного человека – может быть аномалия. У тридцати четырёх – с идентичной геометрией, с разбросом менее процента – не может. Это не патология. Это не вариант нормы. Это – конструкция.
Пауза. Маркович следил за лицами. Хассан – неподвижен, смотрит на экран с выражением человека, который оценивает инженерный чертёж. Волков – челюсти сжаты, взгляд мечется между Лин и Марковичем. Петрова – никаких изменений, слушает, ждёт. Нора – в заднем ряду – лицо ровное, как маска. Коваленко потирает запястье.
– Продолжайте, – сказал Маркович.
Лин переключила экран. Новое изображение: функциональная карта – активация мозга в реальном времени. Два состояния: «решётка в покое» и «решётка при стимуляции».
– Решётка-7 – не пассивная структура. Это активный механизм. Я обнаружила это на второй день экспериментов. При транскраниальной стимуляции определённых частот решётка включается – не просто реагирует, а целенаправленно подавляет нейронную активность в соседних зонах коры. Она работает как генератор помех: когда определённый класс сенсорных паттернов поступает в мозг, решётка гасит обработку этих паттернов. Мозг получает данные – но не может их распознать.
– Какой класс паттернов? – спросил Озтюрк.
– Пространственные частоты, соответствующие электромагнитным волнам на частоте 1420,405 мегагерц. – Лин смотрела на Озтюрка. – Водородная линия.
Озтюрк побледнел. Маркович не понял сразу – он не был астрофизиком, – но реакция Озтюрка сказала достаточно.
– 1420 мегагерц, – повторил Озтюрк. – Вы уверены?
– Расчёт воспроизводим. Я проводила его четырежды с разными параметрами стимуляции. Решётка-7 настроена на подавление восприятия паттернов, соответствующих именно этой частоте.
– Для тех, кто не астрофизик, – сказал Маркович.
Озтюрк повернулся к нему. Лицо – осунувшееся, глаза блестят:
– 1420 мегагерц – это частота излучения нейтрального водорода. Самый распространённый элемент во Вселенной. Эту частоту слушали все SETI-программы за последние полтора века. Она считается… считалась… наиболее вероятной для межзвёздной связи. Если кто-то хочет послать сигнал, который услышат, – он выберет водородную линию. Это – космический стандарт.
– И решётка блокирует именно её, – сказала Лин.
Тишина. Маркович слышал собственный пульс – ровный, шестьдесят восемь ударов, – и гул станции, и дыхание одиннадцати человек в замкнутом пространстве. Воздух – рециркулированный, с привычным металлическим привкусом. Свет – белый, лабораторный, хирургический.