Эдуард Сероусов – Протокол EDEN (страница 11)

Вечером дома она не работала. Читала – не профессиональное, просто книгу, бумажную, которую купила три месяца назад и так и не открыла. Через двадцать минут поняла, что не помнит ни одного предложения из тех, что прочитала. Отложила книгу. Посмотрела на темнеющее небо за окном.

Если она едет – она возвращается другим человеком. Или не возвращается вовсе. Нет, это слишком драматично, они не убивают людей просто так, это не тот тип организации. Они засекречивают. Они поглощают. Люди, попадающие в орбиту такого рода структур, не умирают – они просто перестают быть теми, кем были до.

Это было достаточно страшно.

Она легла в десять. Заснула к двум.

Самолёт взлетел в 14:52 – с задержкой двенадцать минут из-за наземного трафика в Чанги.

Рейчел сидела у иллюминатора. Бизнес-класс был тихим – меньше половины мест занято, пассажиры по большей части спали или смотрели в экраны своих ноутбуков. Стюардесса принесла воды без вопросов. Рейчел взяла, поставила на столик, не выпила.

Под ними медленно уходил Сингапур – плотная, зелёно-серая масса города, перечёркнутая эстакадами, потом пролив Джохор, потом Малайзия, потом облака. Потом только белое.

Она думала не о Женеве. Она думала о том, что знает и чего не знает.

Знает: кто-то перехватывает её данные. Знает: этот кто-то знал о Вставке до неё – потому что алгоритм маршрутизации был настроен заранее, он ждал именно такого запроса. Знает: образец матери был в их базе шестнадцать лет назад – флаг 2027 года, мониторинговый протокол.

Не знает: кто именно. Не знает: что именно они знают о Вставке. Не знает: что произойдёт в Женеве.

Про БСДЭ она вообще ничего не знала. Она знала только, что Вставка – это код, что код содержит информацию, что информация датирована полутора миллиардами лет. Что код считает – это она ещё не знала. Это был следующий уровень, до которого она не добралась.

Рейчел открыла ноутбук. Не для работы – чтобы было куда смотреть.

Двенадцать часов перелёта с посадкой в Абу-Даби. У неё было двенадцать часов, чтобы решить, как именно она собирается вести себя на встрече с людьми, которые знают о её работе больше, чем она думала.

Первое правило: она не знает, что они знают. Нельзя демонстрировать, что она понимает масштаб ситуации.

Второе правило: у неё есть рычаг. Пробирка в криобанке Сингапура – код к её данным, которого нет ни у кого другого. Они не знают о пробирке. Если они забрали её данные через буфер – они получили сырые данные без ключа к декодированию. Декодирующая схема – только в пробирке.

Третье правило: она едет потому, что хочет понять – не только потому что у неё нет выбора. Это разные вещи, и важно их не путать.

За иллюминатором облака стали темнее – самолёт пересекал грозовой фронт где-то над Бенгальским заливом. Лёгкая турбулентность. Стакан с водой тихо завибрировал на столике.

Рейчел закрыла ноутбук. Попыталась поспать.

Не получилось.

Женева встретила её в восемь утра по местному времени – серой, тонкой моросью и температурой двенадцать градусов. После Сингапура это было физическим ударом: она вышла из терминала в ветровке, которую надела в самолёте, и мгновенно почувствовала холод на коже предплечий, на шее, в лёгких – воздух другой, плотный, без влажности, с запахом чего-то каменного.

Женева пахла старым камнем и водой.

Машина ждала у выхода – тёмно-синяя, без опознавательных знаков, с водителем, который держал табличку с её именем. Молчаливый. Она не стала задавать вопросов. Спросить «куда едем?» было бессмысленно – она знала адрес. Молчание в машине было не враждебным. Просто профессиональным.

Они ехали через центр города – мимо Женевского озера, серого под утренними облаками, мимо набережной с голыми платанами. Рейчел смотрела в окно и чувствовала себя странно спокойной. Это было, наверное, усталостью после двенадцати часов перелёта: слишком устала, чтобы бояться.

Административный корпус ВТО – классическое здание начала двадцатого века, белый камень, арочные окна, ухоженный фасад. Внутри: высокие потолки, паркет, охрана на входе. Всё выглядело именно так, как должен выглядеть административный корпус международной организации.

Охранник проверил её документы. Выдал временный бадж. Позвонил кому-то по внутреннему телефону. Сказал: третий этаж, комната 314, вас встретят.

Она поднялась на третий этаж.

У двери 314 стоял мужчина.

Первое, что она отметила: он был тем, кем выглядел, – не прятался за корпоративной внешностью и не изображал чиновника ВТО. Пятый десяток, широкий в плечах, стрижка короткая, пиджак тёмный и немного не по фигуре – не потому что плохо сшит, а потому что фигура была другой формы, чем предполагает гражданский пиджак. Осанка человека, который долго делал что-то другое.

Он посмотрел на неё – не изучающе, а так, как смотрят, когда уже знают, кого ждут, и просто подтверждают совпадение.

– Доктор Чен. – Не вопрос.

– Да.

– Волков. – Он не назвал должности. – Пройдёмте.

Он открыл дверь. Она вошла.

Комната была переговорной – стол, четыре кресла, окно на внутренний двор. На столе: два стакана воды, папка с документами, ничего лишнего. Волков закрыл дверь, сел напротив неё. Не за торец стола – напротив, через узкий стол. Близко.

Рейчел поставила сумку на пол. Села.

Она ждала.

Волков смотрел на неё несколько секунд без слов. Потом сказал:

– Вы знаете, зачем приехали?

– Нет, – сказала она. – Мне написали о консультации по методологии эпигенетического мониторинга.

– Это не консультация.

– Я понимаю.

Пауза. Волков, кажется, оценил, что она не стала притворяться. Или не оценил – его лицо практически ничего не выражало. Не специально – просто такое лицо.

– Ваш запрос к кластеру НУС, – сказал он. – Девять дней назад.

– Да.

– Вы нашли что-то в теломерном регионе.

Это не был вопрос. Она это знала – они читали её данные через буфер. Отрицать смысла не было.

– Я нашла информационную структуру в паттернах метилирования, – сказала она ровно. – Консервативную. Присутствующую у всех эукариот. С датировкой около полутора миллиардов лет.

Волков кивнул. Один раз, коротко.

– Мы называем это Вставкой, – сказал он.

Она смотрела на него.

– С 2021 года, – добавил он.

Двадцать два года. Нет – два года. 2021. Значит, не двадцать два. Но если с 2021-го – то алгоритм мониторинга существовал уже тогда, когда был настроен перехват запросов с паттернами анализа Вставки. Они знали с 2021-го.

Или раньше. Алгоритм мог существовать раньше, чем его настроили на этот паттерн.

– Расскажите мне, что вы знаете, – сказала она.

– Сначала – вопрос.

– Хорошо.

– Вы понимаете, что нашли?

Рейчел посмотрела на него. Прямо, без паузы.

– Я понимаю, что нашла информационную структуру биологического происхождения с характеристиками, не объяснимыми стандартными эволюционными механизмами. Я понимаю, что эта структура была кем-то создана намеренно. Я не понимаю кем и зачем.

Волков помолчал.

– Кем – мы тоже не знаем, – сказал он. – Зачем – знаем частично.

Он говорил двадцать минут. Коротко, без лирики – Рейчел успела отметить это в первые несколько минут: никакой риторики, никаких предисловий, только данные и выводы, в порядке важности.

Биосферный счётчик делений эукариот. БСДЭ – аббревиатура, которую они использовали внутри программы. Совокупное число всех клеточных делений всех эукариотических организмов биосферы Земли с момента возникновения ядерной клетки. Число чудовищное – порядка десяти в сорок четвёртой степени. Счётчик, зашитый в Вставку – в механизм, который Рейчел поняла правильно, но не до конца.

Вставка не просто хранила информацию. Она считала.

Каждое клеточное деление – каждое, где бы оно ни происходило, в клетке дрожжей на морском дне или в клетке человеческого кишечника – добавляло единицу к глобальному счётчику. Механизм – квантовый, когерентный, работающий через биосферу как распределённую вычислительную систему. Это звучало как безумие. Рейчел не перебивала.