Эдуард Сероусов – Прививка (страница 6)

Атриум гудел, как улей. Люди толпились у огромных экранов, на которых транслировалось небо над убежищем – внешние камеры показывали норвежские горы, закатное солнце и далёкие силуэты геометрических структур над горизонтом.

Дален стоял у контрольной панели, окружённый техниками. Его голос звучал по громкой связи:

– Внимание всем. Герметизация через двадцать минут. Если вы ожидаете кого-то снаружи – это ваш последний шанс связаться.

Анна посмотрела на ворота – огромные стальные створки, всё ещё открытые. За ними виднелся кусок неба, обрамлённый скалами. Туда смотрели все – и она смотрела тоже, пытаясь понять, что чувствует.

Облегчение? Да, наверное. Они успели. Они внутри.

Вину? Да. За всех, кто не успел. За коллег, оставшихся в Женеве. За соседей по старому дому в Копенгагене. За миллиарды людей, которые сейчас смотрят в небо и не знают, куда бежать.

Страх? Да. Но не за себя – за детей. За мир, который они унаследуют. За выбор, который им придётся сделать.

– Доктор Ларсен?

Она обернулась. Перед ней стоял мужчина средних лет в помятом костюме – лицо показалось знакомым, но она не могла вспомнить откуда.

– Томас Вернер. – Он протянул руку. – Мы встречались на конференции в Брюсселе, три года назад. Я работал над проектом CRISPR-модификаций для…

– Рак печени, – вспомнила Анна. – Да, помню.

Вернер кивнул. Его глаза были красными от недосыпания, пиджак сидел криво, галстук отсутствовал вовсе.

– Я хотел… – Он запнулся, потёр лицо. – Я просто хотел сказать. Если… когда всё это закончится… нам понадобятся специалисты по биоэтике. Больше, чем когда-либо. Вопросы, которые встанут… выбор между вакцинацией и… и сохранением человечности… кто будет решать? Кто имеет право решать?

Анна молчала. Вернер говорил то, о чём она сама думала последние сутки, но слышать это вслух было странно – как будто мысли материализовались и обрели собственный голос.

– Никто не имеет права, – сказала она наконец. – Но кто-то должен.

Вернер посмотрел на неё – долго, серьёзно. Потом кивнул.

– Да. Кто-то должен.

Громкая связь ожила снова:

– Десять минут до герметизации. Повторяю: десять минут.

Вернер пробормотал что-то о том, что ему нужно вернуться к семье, и исчез в толпе. Анна осталась стоять, глядя на ворота.

Девять минут.

Восемь.

Семь.

Она видела, как последние опоздавшие вбегают внутрь – растрёпанные, запыхавшиеся, с безумными глазами. Техники у контрольной панели переговаривались, их пальцы бегали по сенсорным экранам. Дален отдавал команды, его голос был ровным и уверенным.

Пять минут.

Четыре.

И тут она увидела его.

Мужчина бежал по туннелю к воротам – нескладный, лысеющий, в очках, которые сползали на нос. Анна узнала его не сразу, а когда узнала – сердце пропустило удар.

Виктор.

Виктор Рейес, её коллега по комитету. Виктор, который исчез в Женеве, сказав, что у него контакты в ВОЗ. Виктор, о котором она забыла в хаосе последних суток.

Он был всего в пятидесяти метрах от ворот.

Сорок.

Тридцать.

– Две минуты до герметизации, – объявила громкая связь. – Активация первичных затворов.

Ворота начали закрываться. Медленно, неумолимо – тонны стали пришли в движение, и зазор между створками начал сужаться.

Виктор бежал быстрее. Анна видела его лицо – искажённое паникой, блестящее от пота. Он что-то кричал, но звук тонул в гуле механизмов.

Двадцать метров.

Десять.

Зазор сократился до метра.

Виктор бросился в него – и не успел.

Створки сомкнулись с глухим лязгом, и последнее, что видела Анна, – его руки, прижатые к стали снаружи. Его рот, открытый в беззвучном крике. Его глаза, встретившиеся с её глазами через толстое стекло смотрового окошка.

Потом включились внешние камеры, и Анна увидела небо.

Оно изменилось.

Геометрические структуры больше не висели неподвижно. Они пульсировали – все двенадцать тысяч, в едином ритме, как сердце размером с планету. И от каждой из них вниз, к земле, к морю, к горам – тянулись потоки чего-то, что было одновременно светом и туманом и ничем из этого.

Аэрозоль.

Триллионы наноструктур, несомых ветром. Мерцающая взвесь, похожая на северное сияние, опустившееся на землю.

Анна смотрела, как облако накрывает горы. Как оно достигает входа в убежище, обтекает скалы, просачивается в каждую щель, в каждую трещину. Она смотрела на Виктора – он всё ещё стоял у ворот, прижавшись к стеклу, – и видела, как он поднимает голову к небу.

Как он вдыхает.

Его глаза расширились – не от страха, от чего-то другого. Удивление? Осознание? Что-то, чему не было названия?

Потом он медленно опустил руки от стекла. Отступил на шаг. Повернулся и пошёл прочь – спокойно, размеренно, как человек, который знает, куда идёт.

На экране ветер нёс мерцающую взвесь над горами, над фьордами, над миром. Вакцинация началась.

А Анна стояла по эту сторону стекла и смотрела вслед человеку, который опоздал на одну минуту.

Рука не дрожала.

Глава 2: Бабочка и гусеница

На третий день в убежище Анна обнаружила, что забыла, какого цвета было небо.

Не в абстрактном смысле – она помнила слово «голубой», помнила закаты над Копенгагеном, помнила, как Мия однажды спросила, почему небо не зелёное. Но само ощущение – взгляд вверх, бесконечность над головой, облака, плывущие куда-то за горизонт – это ускользало. Потолок жилого модуля был белым и низким, и каждый раз, поднимая глаза, Анна упиралась в него взглядом, как в стену.

Впрочем, это и была стена. Просто горизонтальная.

Утро начиналось в шесть – не потому, что кто-то решил, а потому, что система освещения имитировала естественный цикл, и в шесть ноль-ноль лампы начинали медленно разгораться, переходя от тусклого янтарного к холодному белому за сорок пять минут. Анна просыпалась на двадцатой минуте, когда свет достигал определённой интенсивности, – её биологические часы подстроились быстрее, чем она ожидала.

Эйдан просыпался позже. Или не засыпал вовсе – она не была уверена. По ночам, когда она выходила в туалет, его половина кровати часто пустовала. Он сидел в гостиной с планшетом для рисования, и экран бросал на его лицо мертвенный свет.

Дети адаптировались по-разному. Лео – методично: он составил расписание, выяснил, где находится библиотека (минус четвёртый уровень, секция C), и проводил там по четыре часа в день, читая всё, что мог найти о Санаторах, о вакцине, о радиационной биологии. Мия – судорожно: она цеплялась за Анну или за отца, боялась оставаться одна и просыпалась по ночам с криками от кошмаров, которые не могла описать.

– Там было что-то, – говорила она, прижимаясь к матери. – Что-то, что хотело меня изменить.

Анна гладила её по волосам и не знала, что ответить.

На пятый день Хенрик Дален созвал общее собрание.

Атриум заполнился людьми – все тысяча восемьсот обитателей убежища, и пространство, казавшееся просторным при первом взгляде, вдруг стало тесным. Анна стояла у края толпы, держа Мию за руку. Эйдан и Лео были где-то рядом – она видела макушку сына над морем голов.

Дален поднялся на импровизированную сцену – металлический помост у главного экрана – и поднял руку. Шум стих не сразу, но стих.