Эдуард Сероусов – Последний вопрос (страница 9)
— С какими результатами?
— Пока с теоретическими. — Корсаков покосился на Рена. — Реперные точки. Запутанные пары, доставляемые варп-курьерами, создающие синхронизационную сеть между колониями. Теоретически — работает. Практически — я ещё не проверял. Есть вопросы по стабильности запутанности в условиях варп-транзита.
— Какие вопросы?
— Вопрос о том, остаётся ли запутанность запутанностью после деформации пространства в варп-пузыре. Математика говорит, что должна. Физика говорит, что математика иногда ошибается.
— Это не ответ.
— Нет, — согласился Корсаков. — Это описание проблемы.
Потом Рен показал ей математику. Не всю — полный массив данных был здесь же, в проекционных слоях, но для первого разговора он выбрал ключевые разделы: базовые уравнения когерентности, описание порогового условия, структуру синхронизационного протокола. Эмери следила. Кое-что она знала. Кое-что было новым — не потому что она не имела доступа к этим данным раньше, а потому что Рен расставлял акценты иначе, чем любой другой человек, читавший ту же математику. Он расшифровывал её тридцать пять лет. Он думал этими уравнениями. Это было заметно.
Протокол Праотцов — в той части, которую удалось расшифровать, — был технически безупречен. Это Эмери признавала без оговорок. Структура синхронизации, механизм запуска когерентности, система проверки параметров — всё это было продумано с такой точностью, что Корсаков, просматривая слои, однажды сказал: «Девять миллиардов лет опыта. Видно». Рен тогда не ответил, но по осанке было ясно: принял это как комплимент своим учителям.
— Девяносто четыре процента, — сказала Эмери, когда они дошли до конца основного блока.
— Да.
— Ты сказал, что расшифровал девяносто четыре процента математики. Что в остальных шести?
Рен не сразу ответил. Не потому что не знал — потому что формулировал.
— «Тёмные» разделы. Математические блоки, которые мы не можем интерпретировать. Не из-за сложности — язык и синтаксис понятны. Из-за того, что у нас нет концептуального контекста. Они что-то описывают — мы просто не понимаем, что именно. Как если бы тебе дали технический чертёж механизма, для которого ещё не придумано название.
— И ты не знаешь, что в этих шести процентах.
— Мы знаем, что это не ключевые механизмы трансценденции. Они описаны в расшифрованных девяноста четырёх. — Рен сказал это спокойно и уверенно. — Все необходимые элементы протокола — там. Шесть процентов — вероятно, вспомогательные расчёты. Уточнения. Возможно, альтернативные варианты, которые не были использованы в основном протоколе. Это — не то, о чём нужно беспокоиться.
Эмери взяла браслет. Открыла пометки. Написала:
Убрала браслет обратно в карман. Рен видел, что она это сделала.
— Ты думаешь, я недооцениваю риск, — сказал он. Без вопроса.
— Я думаю, что «вероятно вспомогательные» — это не «точно вспомогательные».
— Нет. Не точно.
— И шесть процентов неизвестного в системе, которая управляет фазовым переходом сознания, — это не то же самое, что шесть процентов неизвестного в системе, которая управляет, скажем, навигацией.
Рен снова сказал «нет». Снова без возражений.
— Но у нас нет инструментов для расшифровки этих блоков, — добавил он. — Пока. Мы работаем над этим. Юки работает. Если мы поймём концептуальный контекст — расшифруем. Если нет — придётся работать с тем, что есть.
Корсаков смотрел на свои руки. Сказал, не поднимая взгляда:
— Моя мать в детстве говорила мне: «Если не знаешь, что в закрытой комнате — не открывай дверь». Я всегда считал это плохим советом. Потому что дверь всё равно открываешь рано или поздно — и лучше знать заранее, чем удивляться.
Рен посмотрел на него.
— Это — аргумент за расшифровку шести процентов, — сказал Корсаков. — Не аргумент за «вероятно вспомогательные».
Рен помолчал. Потом сказал:
— Согласен.
Это было неожиданно — и потому именно это Эмери запомнила из всего разговора. Рен редко соглашался так просто, без уточнений. Может быть, он сам уже думал об этом. Может быть, согласие было дешевле, чем спор, из которого не вышло бы ничего нового.
Она записала ещё одну пометку. Не для памяти — для того, чтобы потом проверить, оказалась ли она права в том, что чувствовала сейчас.
К концу разговора они прошли весь граф. Рен свернул проекционные слои один за другим — не потому что разговор был окончен, а потому что его часть была окончена. Это тоже была его привычка: убирать данные, которые уже обсудил, потому что иначе они оставались фоновым шумом для следующей мысли.
— Есть ещё один момент, — сказал он, когда последний слой погас.
Эмери ждала.
— Космологическая модель Праотцов. Та, на которой основан весь математический аппарат перехода. Она описывает не только механизм — она описывает условия существования возможности. Физические. Термодинамические. Временны́е.
— И?
Рен посмотрел на неё. Взгляд — по-прежнему совершенно ясный. Без тени уклонения.
— В этой модели есть ограничение. Временно́е. — Пауза. — Условие возможности фазового перехода не является постоянным. Оно меняется. Вселенная меняется. Квантовый вакуум — меняется. Не быстро. Но — необратимо.
Тишина в помещении стала другой.
— Есть окно, — сказала Эмери.
— Есть окно.
— Как долго оно открыто?
Рен не ответил сразу. Посмотрел в сторону — не на проекцию, просто в сторону. Движение, которое у него означало: я формулирую, и я не доволен тем, как звучит то, что я формулирую.
— Мне нужно перепроверить расчёты. Несколько раз. Корсаков должен посмотреть на математику независимо.
— Но предварительно, — сказала Эмери.
— Предварительно — у нас... — Он снова помолчал. — Не бесконечность.
Эмери не спросила уточнений. Это было правильным решением — она чувствовала это по тому, как прозвучало «не бесконечность». Рен мог бы сказать больше. Он выбрал не говорить — потому что ещё не уверен. Потому что цифра, произнесённая вслух, становится фактом прежде, чем она проверена. А этот факт — слишком тяжёлый, чтобы произносить его непроверенным.
— Когда проверишь, — сказала она.
— Да.
Корсаков поднялся от косяка — молча, без комментариев. Посмотрел на Рена. На Эмери. Что-то в его взгляде было похоже на вопрос, который он задавать не стал, потому что ответ на него существовал только в виде данных, которых пока не было. Он вышел.
Каллиопа деактивировала проекцию — тихо, без объявления.
Эмери взяла кофе со стола — давно остывший, но это не имело значения. Встала.
— Томас.
— Да.
— Три цивилизации на одной планете — все три в 338. Три потенциальных успеха. Мы — на трёхстах сорока колониях. Ни одна не стоит одна.
— Я знаю.
— Ты сказал «инженерная задача».
— Это инженерная задача.
— Инженерная задача, которую никто не решил за девять миллиардов лет.
Рен молчал секунду — не уклоняясь, просто признавая вес этого.
— Никто не знал, что её нужно решать, — сказал он. — Мы — знаем.
Эмери не нашла ответа, который был бы точнее этого. Не потому что он был прав. Потому что он был именно настолько прав, насколько может быть прав человек, у которого нет достаточно данных, но есть достаточно веры — и который не различает, где кончается одно и начинается другое.
Она вышла в коридор. За спиной — тишина его трёх помещений. Где-то внутри неё — пометка в браслете, с отметкой «проверить».
И, тише, на самой периферии мысли — слово, которое он не произнёс. Число, которое он ещё не назвал.
Не бесконечность.