Эдуард Сероусов – Последний вопрос (страница 10)
Глава 4.
Новая Итака
Отчёт пришёл в 06:14 по станционному времени.
Эмери была на кухне. Кипятила воду — не потому что хотела чай, а потому что тело привыкло к этому движению утром и выполняло его без участия головы. Браслет завибрировал. Она посмотрела на экран. Варп-курьер с маршрута Гиппарх — Хуарез, прибыл с трёхдневной задержкой, стандартной для внешнего кольца. На борту — административная почта. Технические отчёты. Грузовые манифесты. Один документ с красной меткой: «Инцидент класса А-3. Транспортное судно «Новая Итака», рейс НИ-2197-44».
Она не открыла его сразу.
Чайник закипел. Она выключила огонь. Налила воду в кружку — механически, точно — и поставила кружку на стол. Потом взяла браслет. Открыла документ.
Три страницы. Технический язык, сухой и точный, как и положено для инцидента класса А-3. Отказ варп-двигателя в момент перехода. Разрушение корпуса в нестабилизированном пространстве перехода. 847 пассажиров и членов экипажа. Подтверждённых выживших: ноль.
Список погибших шёл со второй страницы по алфавиту. Эмери читала его ровно до того места, где должно было быть имя, которое она искала, — и нашла его немедленно, потому что, хотя не признавалась себе в этом, знала букву, с которой начинала читать.
Санчес Каролина Эмилия. 14 лет.
Дальше стояло: «Пассажир, гражданский список, категория "сопровождение", не включена в официальный реестр экипажа». Это означало, что она летела как сопровождение к другому пассажиру. Это означало, что она летела к отцу.
Эмери положила браслет на стол рядом с кружкой. Кружка ещё дымилась.
Следующие несколько минут существовали в той форме, которую она потом никогда не смогла описать точно. Не потому что не помнила. Потому что ничего не происходило — в том смысле, в каком «что-то происходит». Она сидела за кухонным столом. Перед ней стояла кружка с чаем. За иллюминатором висела планета Гиппарх-3 — оранжевый газовый гигант, которому не было дела ни до чего. На кухонной полке слева от плиты стоял маленький горшок с растением — что-то неприхотливое, безымянное, Эмери никогда не интересовалась его названием. Растение было живым. Кружка дымилась. Планета висела там, где висела.
Она взяла кружку. Выпила несколько глотков. Поставила обратно.
Документ на браслете был свёрнут, но не закрыт.
Она не плакала. Это было не потому что не чувствовала — это она поняла позже, через несколько недель, когда наконец нашла в себе слова для того, что происходило в то утро. Просто горе этого масштаба не помещается в тело сразу. Оно приходит порциями, потому что иначе убьёт. Тело это знает. Тело управляет дозой.
В 06:47 она встала. Вымыла кружку. Убрала в шкаф. Оделась. Вышла из квартиры.
В тот день она должна была ехать на станцию — плановая встреча с коллегами по проекту «Архив», в котором она тогда работала: не «Ответ», это было другое, более ранее. Каталогизация маяков третьего квадранта. Работа методичная, нетребующая. Она пришла. Сидела на встрече час двадцать. Отвечала на вопросы. Потом вернулась домой.
Никто не знал. Она никому не сказала.
Это не было сознательным решением — скорее, отсутствие решения. Чтобы сказать, нужно было произнести слова. Слова придавали происходящему форму, которую оно тогда ещё не имело. Она не была готова к форме.
Её бывший муж — Карлос, отец Лины — узнал в тот же день из официального уведомления. Позвонил вечером. Голос у него был — она потом думала, что никогда раньше не слышала у него такого голоса. Он сказал что-то. Она ответила что-то. Разговор длился восемнадцать минут. Она не помнила его содержания — не потому что не слушала, а потому что слова в разговоре этого масштаба тоже не помещаются сразу.
Она помнила одно. Он сказал: «Я должен был не пускать её». Она сказала: «Это было её решение». Он молчал несколько секунд. Потом сказал: «Она была ребёнком». Эмери не ответила. Разговор закончился.
Это противоречие — она была ребёнком, это было её решение — она носила в себе потом долго. Оба утверждения были правдой одновременно.
Она не помнила точно, когда поняла, что прошло уже три недели.
Жизнь в этот период существовала в режиме, который она позже описывала себе как «минимальная функция»: работа выполнялась, еда употреблялась, сон происходил в промежутках между остальным. Это не было решением выжить — это было просто работой тела, которое умело делать что нужно без участия сознания.
Из «Архива» она ушла через два месяца. Объяснила это «личными обстоятельствами» и не добавила ничего. Её поняли так, как люди понимают формулировку «личные обстоятельства» после известия об инциденте класса А-3: с осторожной вежливостью, без уточняющих вопросов.
Потом — тишина. Не буквальная. Просто период, который она плохо помнила, потому что в нём почти ничего не было. Несколько месяцев в квартире с оранжевым Гиппархом-3 за иллюминатором и безымянным растением на кухонной полке. Книги. Не маяки — обычные книги, человеческие, те, которые заканчиваются. Это имело значение: то, что заканчивается. Маяки не заканчивались. Они задавали вопрос снова и снова до бесконечности, и в то время она не могла находиться рядом с этой бесконечностью.
Иногда она включала голосовые сообщения. Не то — не последнее, с «Новой Итаки». Другие, более ранние. Лина в двенадцать лет, жалующаяся на школьное задание. Лина в десять, описывающая что-то смешное, что произошло на прогулке с подругой, — смеющаяся ещё до того, как успевала рассказать, так что смех был сначала, а история потом. Эмери слушала. Не подряд — по одному. Потом убирала и не открывала несколько дней.
Врач, к которому она обратилась через полгода, предложил стабилизаторы смысла. «Это не отменяет горе, — сказал он, — это просто снижает амплитуду до переносимого уровня. Вы будете чувствовать, но не так интенсивно. Большинство пациентов говорят, что это позволяет функционировать». Он был добросовестен. Объяснял правильно. Эмери слушала.
— Если я перестану чувствовать это, — сказала она, — я перестану быть собой.
Он кивнул. Не согласился — просто принял. Записал что-то в карту. Она видела, что он думает: она неправа. Она тоже так думала. Обе правоты существовали одновременно, как два утверждения о Лине — ребёнок и собственное решение.
Она не взяла таблетки.
Флэшбек разворачивается назад — дальше, за два месяца до крушения. За два дня до отлёта «Новой Итаки».
Транспортный терминал станции «Новый Константинополь» был устроен без лишних претензий: стандартные ворота, стандартные коридоры, жёлтая разметка на полу для пассажиров с крупным багажом. Не уродливый, просто функциональный. Эмери бывала здесь много раз — по работе, по делам, раньше с Карлосом, потом без него. Это было просто место.
Лина стояла в главном коридоре у третьих ворот. Рюкзак на левом плече — на правом он съезжал, она это говорила раньше, один ремень всегда сползал, что-то с прошивкой. На двух плечах не носила принципиально: «это как маленькая», объясняла, хотя сама была ненамного выше маленькой. Наушники висели на шее — не в ушах, просто там, где им полагалось находиться, если ты четырнадцать и наушники — часть тебя. На экране коммуникатора что-то светилось. Лина держала его так, чтобы экран был повёрнут от Эмери.
— Это Дэйа? — спросила Эмери.
— Нет.
— Кто?
— Никто. — Лина убрала коммуникатор в боковой карман рюкзака — не торопливо, просто убрала. — Подруга.
— Какая подруга?
— Ты её не знаешь. — Пауза. — Мам. Мы можем не делать это прямо сейчас?
«Это» означало весь разговор. Весь разговор, который Эмери хотела иметь и который Лина не хотела — о маршруте, о безопасности «Новой Итаки», о том, что у них было договорено на каникулы, о том, что решение изменить план за два дня — это не тот порядок принятия решений, который Эмери считала приемлемым.
— Ты сказала мне позавчера, — начала Эмери.
— Я знаю, когда сказала.
— Ты сказала позавчера, что летишь к папе. Без предупреждения. Без согласования.
— Я предупредила за два дня. Это предупреждение.
— Лина.
— Мам. — В голосе Лины не было вызова — это было то, что делало разговор труднее, чем если бы вызов был. Вызов можно было бы разобрать по частям, ответить на него или отклонить. Не было вызова — было спокойное терпение человека, который уже принял решение и ждёт, пока другой это поймёт. — Папа позвал. Там новая лаборатория, он хочет показать. Каникулы. Я хочу поехать.
— «Новая Итака» — трассовый транспорт. Не пассажирский. Технический сертификат — класс Б, внешнее кольцо. Последнее плановое обслуживание —
— Ты проверила сертификат судна?
— Да.
Лина смотрела на неё секунду. Что-то во взгляде изменилось — не насмешка, скорее что-то похожее на удивление, которое тут же сменилось узнаванием. Будто она увидела что-то, что уже видела раньше.
— Мам. — Голос чуть тише. — Ты не можешь вечно решать за меня.
— Тебе четырнадцать.
— Я знаю, сколько мне лет. — Не агрессивно. Просто — знаю. — Мне четырнадцать, и я еду к папе. Это не твоё решение. — Пауза. Небольшая. — Это моё.
Эмери не нашлась что ответить сразу. Не потому что аргументов не было — были. Технический сертификат класса Б. Отсутствие согласованного плана. Три варп-перехода с промежуточными остановками на внешнем кольце, где инфраструктура не та, что в ядре. Всё это было правдой, и всё это она могла произнести.