Эдуард Сероусов – Последний символ (страница 9)
Гамма-анализ занял полтора часа.
Пак работал с данными FERMI-LAT – гамма-телескопа, запущенного в 2008-м, который вёл непрерывный обзор всего неба. Заславский объяснил ему, что именно искать: слабые систематические вариации интенсивности в направлении Южного Треугольника, которые могли бы коррелировать с его временным рядом. Не яркие вспышки – тихие, почти незаметные изменения фонового уровня.
Пак смотрел на данные по-своему – не так, как смотрел бы Заславский. У него был другой глаз: он привык работать с гамма-всплесками, которые приходят с известных и неизвестных направлений, и он умел отличать изотропный фон от источника с постоянными координатами.
Он нашёл это за сорок минут.
– Вот, – сказал он. – Видишь?
Заславский смотрел.
На экране – карта неба в гамма-диапазоне с тепловой шкалой. Большинство неба – однородный фон. Несколько ярких источников: известные пульсары, известные остатки сверхновых, галактическое ядро. И – в секторе Южного Треугольника – едва заметное, почти несущественное повышение фона. Не яркое. Не источник. Просто: здесь фон чуть выше, чем должен быть.
– Это слабо, – сказал Заславский.
– Это полтора стандартных отклонения над фоном. Не восемь сигм. Но это систематически присутствует в данных с 2008 года, все одиннадцать лет работы телескопа. Не случайная вспышка. Постоянный слабый избыток.
– Я его не видел в своём анализе.
– Потому что ты смотрел на позитроны, а не на гамма. Это разные каналы. – Пак помолчал. – Коля, это не то, что ты просил. Я не нашёл корреляцию с твоим временным рядом в гамма. Это просто – вот это место на небе немного ярче, чем должно быть. Независимо от твоих данных.
– Это то, что я просил. – Заславский смотрел на карту. – Это место – оно совпадает с координатами аномальных звёзд из базы Gaia?
Пак сверился. Открыл координатный редактор, наложил каталог.
– Две из трёх аномальных звёзд – в пределах одного градуса.
– Значит, в этом направлении есть что-то, что вносит дополнительный вклад в гамма-фон. Что-то, что не внесено в каталоги известных источников.
– Это осторожно сформулировано.
– Именно так и нужно формулировать.
Пак откинулся на спинку стула.
– Знаешь, что меня беспокоит? – сказал он.
– Что?
– Вот это место на карте. – Он указал на экран. – Это не точечный источник. Это размытое пятно. Угловой размер – несколько градусов. Это значит, что источник либо очень близкий и угловой размер большой, либо очень протяжённый. – Пауза. – Если это зеркальная звезда с системой планет на расстоянии примерно 0.12 световых лет – угловой размер должен быть… он взял планшет, посчитал – примерно полградуса. Если звезда типа Солнца, система радиусом 10 а.е., с расстояния 11 000 а.е. – угловой размер несколько угловых минут.
– Это не несколько минут. Это несколько градусов.
– Значит, что-то большее, чем звезда с планетами.
– Или несколько объектов. Или хало. – Заславский пожал плечами. – Мы не знаем структуру зеркального вещества в их системе. Может быть, это эквивалент кометного хало или газовой оболочки.
– Или это вообще не то, что ты думаешь.
– Или это вообще не то, что я думаю.
Они помолчали. Снаружи уже было совсем светло – рассветное солнце нашло щель в облаках и бросало косую полосу на пол лаборатории. Уборочная машина за окном перестала работать – наверное, закончила свой маршрут.
– Значит, независимое подтверждение есть, – сказал Пак. – Не прямое, но есть. Это не один детектор и не один аналитик. – Он посмотрел на Заславского. – Слушай. Мне кажется – нет, я уверен – что нам надо публиковать. Не через месяц. Сегодня. Препринт на arXiv. Просто данные и корреляция, без интерпретации. Пусть другие смотрят.
– Дон-Хён.
– Коля, если это правда – а я сейчас, после полутора часов работы, думаю, что это, вероятно, правда – то это не принадлежит нам двоим. Понимаешь? Это не наша собственность. – Пак говорил быстро, но тихо – не как давит, а как объясняет. – Это данные, которые имеют отношение ко всем. И если мы будем ждать месяц идеальной верификации, а кто-то другой тем временем…
– Я понимаю аргумент.
– Тогда —
– Нет.
Пак остановился.
Заславский смотрел на него. Тихо – без гнева, без раздражения. Просто: нет.
Это было первый раз за восемь лет, что он сказал нет кому-то, кто хотел от него действия. Восемь лет он говорил «рассмотрим», «передадим», «пусть комитет решит». Восемь лет – с того октября, когда Маша перестала дышать в палате номер семь больницы Кантонального университета, и он сидел рядом и не знал, что сделать, и не сделал ничего, потому что всё уже было бесполезно, и с тех пор не хотел снова оказаться в ситуации, когда его решение имеет значение.
Сейчас имело значение.
– Нет, – повторил он. – Не сегодня. Мне нужно убедиться, что мы правы. Мне нужно знать, что я передаю это не потому что нашёл что-то интересное, а потому что это истина. – Пауза. – Дай мне две недели.
Пак смотрел на него ещё секунду.
– Две недели, – сказал он. – Не месяц. Две. И потом мы публикуем, что бы ни случилось.
– Договорились.
Пак встал. Взял куртку. Потом обернулся к столу и посмотрел на лист с пятном – он всё ещё лежал там, распечатка временного ряда с тёмным кругом над 1962-м.
– Возьми эту распечатку себе, – сказал он. – Для архива. Ты открыл это здесь, этой ночью. Это должно где-то остаться.
– Это просто испорченная бумага.
– Это первый документ контакта, – сказал Пак. Помолчал. – Возможно.
Он ушёл.
Заславский остался один.
Сидел за столом, смотрел на экраны. На карту гамма-неба с размытым пятном в Южном Треугольнике. На временной ряд позитронного потока с наложенной синей кривой ядерной активности. На листы бумаги с расчётами.
Он взял распечатку с пятном. Пятно было там – сухое, неотмываемое, тёмный круг над февралём 1962-го.
Он сложил её аккуратно и убрал в папку.
Потом подумал немного и достал снова. Посмотрел на кластеры позитронного потока – красные точки по всей шкале. Посмотрел на ядерную хронологию снизу. Посмотрел на дату первого взрыва: 16 июля 1945. Тринити.
Первое слово, подумал он. Мы не знали, что говорим.
Он убрал распечатку обратно в папку. Поднялся из кресла – медленно, всё тело запротестовало – и потянулся. Спина хрустнула в нескольких местах.
За окном Женева жила своей субботой: люди шли по улицам, открывались кафе. Мир был таким же, каким был вчера.
Заславский выключил один монитор. Потом второй. Третий оставил – там ещё шёл фоновый расчёт, не срочный.
Взял куртку с вешалки. Взял папку с распечаткой.
Вышел из лаборатории, запер дверь.
В коридоре – пусто. Флуоресцентные лампы горели вполсилы. Где-то на другом этаже разговаривали – неразборчиво, спокойно. Обычная рабочая суббота.
Он дошёл до лифта. Нажал кнопку. Ждал.
Две недели, сказал он Паку.
Он уже знал, что это будет не две недели. Он знал это ещё когда говорил. Потому что данные были достаточно сильными уже сейчас – корреляция 0.73, восемь сигм, четыре детектора, гамма-избыток. Потому что за две недели он мог найти ещё подтверждения, но принципиально ничего не изменится.
Он медленно сказал нет. Первый раз за восемь лет.
И понял, что это было не последний раз.
Лифт открылся. Он вошёл.