Эдуард Сероусов – Последний сигнал (страница 1)
Эдуард Сероусов
Последний сигнал
Глава 1. Аномальный профиль
Система вентиляции «Гермес-7» работала на частоте шестьдесят герц уже четырнадцать месяцев подряд – ровно столько, сколько Сайто провёл на борту. Он знал это потому, что в первую неделю специально замерял: звук мешал спать. Потом перестал. Теперь вентиляция возвращалась только в промежутках между задачами, когда мыслям было некуда идти и станция заполняла образовавшуюся паузу сама собой: монотонный гул, запах регенерированного воздуха – пластик и соль, как в раздевалке бассейна в жаркий день, – слабое тепло из напольных решёток. И Земля в иллюминаторе. Большая. Слишком большая для объекта, с которым у него уже почти не было общих тем для разговора.
Сайто Харуки, инженер-оператор первого класса, тридцать восемь лет. Он принял эту ротацию по двум причинам, которые формулировал по-разному в зависимости от аудитории. Сестре говорил: хочу побыть в тишине. Начальству говорил: интересный профессиональный опыт. Врачу говорил правду: деньги хорошие, а четырнадцать месяцев – это ещё не срок, после которого люди возвращаются другими. Это был вопрос тщательно откалиброванного риска. Он был инженером. Он умел считать риски.
Оставалось двадцать два дня.
Рабочее место в операторском отсеке занимало примерно треть помещения размером с большой гардероб – три экрана, два кресла, стол с фиксаторами для кружек и планшетов, полка с физическими носителями данных на случай отказа сети. Второе кресло пустовало все четырнадцать месяцев. Формально станция была рассчитана на двух операторов, но с тех пор как автоматика закрывала девяносто восемь процентов флагов самостоятельно, бюджетный комитет JAXA решил, что одного достаточно. Сайто не возражал. Тогда не возражал.
В 22:31 он закончил обеденный паёк – рис с курицей из вакуумного пакета, разогретый в бортовой печи до семидесяти градусов ровно, потому что при восьмидесяти упаковка начинала пахнуть пластиком – и пересел от стола к операторской консоли. Вечерняя смена начиналась в двадцать три ноль-ноль, но он обычно садился раньше: успеть выпить кофе до начала флагов стало частью ритуала, который держал его в форме. Ритуалы были важны. Без них четырнадцать месяцев превращались в одно длинное серое утро.
Кофе был из восстановленного порошка. Вкус примерно соответствовал ожиданиям от слова «кофе», если не требовать подробностей. В последней недели перед ротацией он берёг пакет настоящего молотого – тот лежал в персональном отсеке и пах, если поднести к носу, как Токио в воскресное утро, когда открыты кофейни на Омотэсандо. Он иногда открывал пакет и нюхал. Не варил.
В 22:47 пришло сообщение от сестры.
Ёко писала про годовщину родителей. Отцу исполнялось шестьдесят два, мать хотела ресторан в Осаке, нужно было подтвердить участие и желательно прилететь на день раньше, потому что братья собираются в пятницу. Тон был слегка напряжённым – так Ёко всегда писала про семейные встречи, где от Харуки ждали появления, а он обычно опаздывал или сокращал визит из-за работы. Теперь он возвращался через двадцать два дня. Теперь у него не было работы, которая могла бы его задержать. Он написал ответ в пять слов: «Подтверждаю. Прилечу в четверг». Отправил. Поставил кружку на фиксатор стола – в жилом отсеке центрифуга давала 0,3 g, достаточно для того, чтобы жидкость лилась, но недостаточно для того, чтобы инерция вела себя привычно. В первый месяц он разлил кофе четыре раза.
В 23:00 система вывела список на экран.
Три флага.
Это была хорошая смена. Некоторые смены бывали пустыми – тогда Сайто сидел и читал технические журналы или перепроверял показания приборов, которые уже перепроверил автомат. Иногда думал, что вся станция могла бы работать без него. Эту мысль он успешно не додумывал до конца все четырнадцать месяцев: профессиональный рефлекс, выработанный ещё в учебном центре JAXA, где инструктор по наземным операциям объяснял, что система без человека – это система без ответственности, а система без ответственности в космосе рано или поздно убивает.
Флаг первый: тепловая аномалия в телескопном массиве на орбите Ганимеда. Сайто открыл диагностику, нашёл дрейф опорного зеркала на 0,003 градуса. Четвёртый раз за месяц – та же камера, тот же сегмент. Он подал заявку на техническое обслуживание при следующей плановой ротации оборудования, присвоил категорию «плановое», поставил пометку «повторная аномалия» для технического отдела в Цукубе. Закрыл. Семь минут.
Флаг второй: сигнальный всплеск из внешнего пояса, сорок одно а.е., азимут двести двадцать семь градусов. Он запросил спектроскопию с основного массива «Гермес-7». Данные пришли через девять минут: белый шум с характеристиками теплового фона гелиопаузы. Стандартный артефакт этого сектора – граница солнечного ветра давала такие всплески регулярно, с тех пор как «Вояджер-2» прошёл её в двадцать восемнадцатом. Отметил как «ложный сигнал, объект не обнаружен», закрыл. Пять минут.
Флаг третий: административный. Истекали разрешения на автоматическую передачу сырых данных телеметрии в центр JAXA в Цукубе – квартальное продление, подпись оператора. Он подписал, отправил, получил подтверждение через четыре секунды. Три минуты.
Он потянулся за кружкой. Пустая. Встал, чтобы сделать следующую.
В этот момент система сгенерировала четвёртый флаг.
Он не стоял в очереди. Автоматика подняла его в 23:41 – пока Сайто закрывал третий пункт – и источником была не система приоритетов, а отдельный подпроцесс: subroutine прогнозирования траекторий объектов-нарушителей, который работал в фоне, редко что-то находил и ещё реже поднимал флаги достаточно высокого уровня, чтобы попасть в операторскую консоль. Идентификатор объекта: TYC-2047-3318. Тип: гиперболическая траектория. Вектор: входящий. Уровень уверенности: 97,4%.
Сайто занёс палец над сенсором «закрыть без проверки».
Задержал. Открыл файл.
Объект TYC-2047-3318 числился в базе одиннадцать дней – алгоритм накапливал данные, прежде чем поднимать флаг, и девяносто семь с лишним процентов уверенности требовали не меньше восьми-девяти независимых измерений. Первые данные: скорость 26,3 км/с относительно барицентра системы, угол входа из направления созвездия Лиры. Классическая гипербола – межзвёздный объект на пролётной траектории. За последние пятнадцать лет таких нашли больше двадцати: после того как в сороковых годах плотность орбитального покрытия выросла до нынешних значений, система находила по два-три в год. Это не было событием. Это была статистика.
Он прокрутил файл к последним измерениям.
Скорость по замеру от 23:18 текущих суток: 24,1 км/с.
Сайто перечитал строку. Потом открыл предыдущие точки: 25,9 км/с (восьмой день). 25,3 (девятый). 24,7 (десятый). 24,1 (одиннадцатый).
Он построил мысленную кривую за три секунды, не нуждаясь в программе. Монотонное снижение. Без скачков, без флуктуаций. Непрерывное и устойчивое.
Объект терял скорость.
Сайто открыл расчётный модуль и проверил базовую небесную механику. Это был хорошо усвоенный рефлекс: прежде чем удивляться, убедись, что не ошибся в самом простом. TYC-2047-3318 двигался к центру системы на гиперболической траектории – значит, падал в гравитационный колодец Солнца. Объект, падающий к массивному телу, набирает скорость. Это второй закон Кеплера, это сохранение энергии, это первый курс орбитальной динамики. Объект должен был ускоряться.
Он замедлялся.
Сайто поставил кружку на стол – не на фиксатор, просто на стол – и попробовал первое объяснение.
Световое давление. Поток фотонов создаёт давление на любую поверхность. Именно на этом принципе работают солнечные паруса: JAXA успешно испытало их в тридцатых годах, европейцы в сорок первом запустили демонстрационный зонд на чистом световом давлении к Меркурию. Теоретически, если у объекта очень высокое отношение площади к массе, световое давление на таком расстоянии от Солнца могло давать измеримый тормозящий эффект. Он запросил фотометрические данные: альбедо TYC-2047-3318 составляло 0,61. Неплохое отражение. Он подставил цифры в формулу.
Для того чтобы световое давление объяснило наблюдаемое замедление – 0,31 мм/с² при расстоянии 112 а.е. от Солнца и альбедо 0,61 – отношение площади к массе должно быть около 1 240 квадратных метров на килограмм.
Он остановился и перепроверил расчёт, потому что цифра выглядела бессмысленной. Рекордный солнечный парус, зонд «Иидокоро» в две тысячи сорок третьем, достигал 180 м²/кг – и это была тончайшая металлизированная плёнка, которую нельзя было трогать незащищёнными руками, потому что тепло ладони её деформировало. Для 1 240 м²/кг нужна была бы структура толщиной в несколько молекулярных слоёв, натянутая на площади с небольшой город – физически мыслимая, но не реализованная ни в одной технологии, которую он знал. Для природного тела это исключалось полностью.
Записал в рабочий файл: «Световое давление: расчётное отношение S/m = 1240 м²/кг. Физически несостоятельно для тела данного класса. Исключено».
Второе объяснение: гравитационный манёвр. Иногда объекты замедляются в одной системе отсчёта, ускоряясь в другой – через гравитационное взаимодействие с массивным телом. Сайто запросил конфигурацию планет-гигантов на дату начала торможения восьмого марта. Юпитер находился в восьмидесяти семи градусах от линии движения объекта – слишком далеко для значимого эффекта при таком расстоянии. Сатурн – ещё хуже, почти в противофазе. Нептун – он проверил отдельно, потому что Нептун был ближе всего к траектории: угол составлял двадцать три градуса, и при другой геометрии это было бы интересно. Он посчитал. Нет. Гравитационное взаимодействие с Нептуном при данном расстоянии давало бы боковое отклонение вектора – не чистое торможение. И самое главное: объект не сближался с Нептуном. Он тормозил в чистой межпланетной пустоте, в 112 а.е. от Солнца, где суммарная гравитация всех тел системы была меньше погрешности измерения скорости.