Эдуард Сероусов – Последний нарратив (страница 3)

«Журнал дежурств. 13–15 октября 2029. Старший оператор – майор А. С. Воронов».

Воронов.

Имя ничего ей не говорило. Один из тысяч – один из миллионов, – чьи имена остались строчками в списках погибших, координатами на картах поражения, номерами в базах данных мёртвых.

Она открыла папку.

И замерла.

Почерк.

Она не знала, чего ожидала – машинописи, наверное, или распечаток, – но перед ней лежал рукописный журнал. Блокнот формата А5, в клетку, с засаленными углами и следами от кофейных чашек. На обложке – размашистым почерком – «Козельск-4. Воронов А.С. Личный журнал».

Личный.

Не официальный. Не для начальства. Личный.

Вэй надела дополнительную пару перчаток – хлопковые, для работы с хрупкими документами – и осторожно открыла блокнот.

Первая страница:

«1 октября 2029.

Новая смена. Снова двенадцать часов перед экранами, снова кофе из автомата, снова бессмысленные отчёты ни о чём.

Система ведёт себя странно после обновления. Слишком уверенно. Раньше она давала вероятности: 67%, 42%, 18%. Теперь – 94%, 97%, 99%. Как будто разучилась сомневаться.

Отец говорил: "Настоящие данные всегда грязные. Если картинка чистая – это не реальность. Это презентация".

Он знал, о чём говорил. Он однажды не поверил чистой картинке – и спас мир.

Интересно, смог бы я?»

Вэй перечитала абзац трижды.

«Он однажды не поверил чистой картинке – и спас мир».

Она знала эту историю. Все знали – или думали, что знают. Девятнадцатое сентября восемьдесят третьего года. Офицер советских войск ПВО – его имя в учебниках не упоминалось, только должность и звание, – увидел на экране системы «Око» сигнал о массированном американском ударе. Пять ракет. Потом – ещё пять. Система показывала стопроцентную уверенность.

Он не нажал кнопку.

Он решил, что это ошибка – слишком мало ракет для первого удара, слишком «чистый» сигнал для реальной атаки.

Он оказался прав. Система среагировала на отражение солнечного света от облаков.

Мир не закончился. В тот раз.

И этот человек – безымянный офицер, спасший миллиарды жизней, – был отцом майора Воронова?

Вэй перевернула страницу.

«3 октября.

Маша звонила. Хочет, чтобы я приехал на выходные. Обещал. Лгал. Знаю, что не приеду – служба, всегда служба, – но не могу сказать ей правду. Ей двенадцать. Она не поймёт.

Или поймёт слишком хорошо.

Бывшая сказала: "Ты выбрал свои экраны. Живи с ними".

Живу».

Дочь. У него была дочь.

Вэй подумала о своём отце – о человеке, которого она не видела четырнадцать лет, который жил где-то в южных провинциях, в доме престарелых или в психиатрической клинике, она даже не знала точно. Он сломался после смерти матери и так и не склеился обратно. Некоторые трещины нельзя заделать.

Она продолжила читать.

«7 октября.

Инцидент в Баренцевом море. "Казань" и американская субмарина – чуть не столкнулись. Официально – "опасное сближение". Неофициально – обе стороны играют в кто кого перенервирует.

Идиоты. Все идиоты.

Система выдала оценку: "Вероятность эскалации – 23%". Двадцать три процента. Почти четверть. И это считается "приемлемым риском".

Приемлемым для кого?»

Двадцать три процента. Вэй вспомнила статистику, которую изучала в магистратуре. К две тысячи двадцать девятому году, по некоторым оценкам, вероятность ядерного конфликта составляла около восемнадцати процентов в десятилетней перспективе. Эксперты называли это «управляемым риском». Политики говорили о «стратегической стабильности».

Пятнадцатого октября риск реализовался.

«12 октября.

Обновление ПО. Рутинный патч, сказали нам. Новый алгоритм оценки угроз, оптимизированный на скорость реакции.

Система стала быстрее.

И параноиднее.

Раньше, когда датчики фиксировали аномалию, она тратила доли секунды на перепроверку. Теперь – сразу выдаёт оценку. 94%. 97%. 99%.

Спросил у техников: "Вы уверены, что это правильно?".

Посмотрели на меня как на идиота. "Товарищ майор, система прошла все тесты. Она работает по спецификации".

По спецификации. Красивое слово.

Отец говорил: "Машина всегда делает то, что ей сказали. Вопрос в том, то ли мы ей сказали"».

Вэй отложила блокнот.

Её руки – в перчатках, в двух слоях тонкой ткани – слегка дрожали. Не от холода. От чего-то другого.

Этот человек. Этот Воронов. Он не был варваром. Он не был фанатиком. Он был человеком, который сомневался. Который задавал вопросы. Который помнил своего отца и скучал по дочери, и пил кофе из автомата, и записывал мысли в блокнот, потому что – почему? Потому что боялся, что электроника врёт? Или потому что знал: однажды кто-то прочитает эти строки и поймёт?

Поймёт что?

Она открыла следующую страницу.

«14 октября. 23:47.

Не могу спать. Завтра – суточная смена, нужно отдохнуть, но сон не идёт.

Думаю об отце.

Он умер пять лет назад. Так и не получил награды. Так и не дождался реабилитации. Официально его поступок – "нарушение протокола". Неофициально – все знали, что он сделал. Но знать и признать – разные вещи.

Перед смертью он сказал мне: "Алёша, я не жалею ни секунды. Но я всегда буду спрашивать себя – а что, если я ошибся? Что, если они действительно запустили? Что, если я просто струсил и назвал это мудростью?".

Я не знаю, что ответить ему.

Не знаю, что ответить себе.

Руки дрожат. Третий день без водки. Не потому что герой – потому что боюсь, что с водкой приму неправильное решение.

Но какое решение правильное?»

Вэй закрыла блокнот.