Эдуард Сероусов – Порог Лагранжа (страница 7)

Хаяси кивнул и не спросил зачем. Это было одной из причин, по которым Накамура взял его в экспедицию.

Ужин на «Прометее» не был организован по сменам. Это было корпоративное решение, которое Накамура считал неверным – без структуры питания экипаж разбивался на случайные группы, случайные разговоры, случайные конфликты. Но Такэути говорил про «командную горизонтальность» и «отказ от военной иерархии в пользу проектного менеджмента», и Накамура не стал спорить. Спорить с философией управления было не его задачей.

Сегодня за столом в общем отсеке сидели пятеро: Хаяси, Диало, Сато и двое из пяти «новичков» – Монтойя, специалист по химическому анализу, и Бжесинска, которая отвечала за документирование и архивирование данных. Бжесинска была единственным человеком на борту, у которого не было специализации в естественных науках, – она была юрист, и её задача состояла в том, чтобы любой собранный материал немедленно приобретал форму, позволявшую Такэути произносить слова «интеллектуальная собственность» без вопросов со стороны Накамуры.

Он сел с ними, потому что это было эффективнее, чем есть в каюте.

– Ещё пятнадцать месяцев, – сказал Сато, размешивая что-то в контейнере. – Я уже начинаю видеть Луну во сне. Я скучаю по Луне. Это ненормально.

– Луна ненормальная, – сказал Диало. – Там нет атмосферы.

– Именно. Там нет атмосферы, и я по ней скучаю. Что это говорит о нас?

– Что мы были на Луне, – сказал Накамура.

Диало засмеялся. Сато посмотрел на Накамуру с видом человека, который хотел продолжить жалобу, но понял, что аудитория не поддержит.

– Какой прогноз по зонду? – спросила Бжесинска. Она всегда переходила к делу раньше, чем остальные успевали закончить предисловие.

– Через двадцать два месяца. – Накамура взял контейнер с рационом. – При текущей скорости.

– Корпорация обновила прогноз по рыночной стоимости. – Бжесинска достала планшет и положила рядом с едой. – Если первый контакт будет задокументирован в соответствии с протоколом, и если производные данные —

– Бжесинска, – сказал Накамура.

– Да?

– Мы едим.

Она убрала планшет. Выражение её лица осталось нейтральным – она была профессиональная женщина и профессионально не обижалась.

Монтойя смотрел в иллюминатор. За иллюминатором ничего не было – звёзды, которые выглядели так же, как месяц назад, и так же, как будут выглядеть через месяц. Это дезориентировало людей, которые привыкли к движению как к видимому факту. Накамура давно перестал смотреть в иллюминаторы за чем-то, кроме данных.

– Я читал про «Эврику», – сказал Монтойя. – Там международная команда? Европейское агентство?

– Да.

– И они прибудут раньше нас?

– Примерно на шесть месяцев раньше. – Накамура ел. – Это было запланировано.

– Запланировано, что они прибудут первыми?

– Запланировано, что мы прибудем не первыми. – Он поднял взгляд. – Разница важна.

Монтойя обдумал это. Потом спросил:

– И в чём разница?

– В том, – сказал Накамура, – что мы не конкурируем в скорости. Мы конкурируем в том, что умеем.

Он не объяснил дальше. Монтойя, по всей видимости, не понял. Это было нормально – понимать это было задачей Накамуры, не Монтойи.

Восемнадцать дронов. Он собрал их за двенадцать лет – не то чтобы «собрал» в смысле физически, хотя в разное время бывало и это. Скорее – разработал, итерировал, переделывал. Каждое поколение было лучше предыдущего не потому что он использовал новые компоненты, а потому что он менял принцип.

Ранние версии были агрессивными. Он не называл это так тогда, но теперь, оглядываясь, понимал: они были спроектированы побеждать. При встрече с новой поверхностью – давить, пробивать, брать образец. Нарастающая интенсивность. Если не открывается на одном уровне воздействия – переключиться на следующий. Логика бурения, перенесённая в разведывательный протокол.

Это работало на Луне. Лунный реголит понимал давление.

Потом он работал на Церере, в рамках контракта с другой компанией – не с этой. Там был объект нестандартной плотности, предположительно рудное тело с необычной структурой. Его дроны пошли по протоколу: давление, нарастание, образец. Объект разрушился – не потому что дроны были слишком мощными, а потому что структура была не тем, чем казалась. Они потеряли данные о внутреннем строении безвозвратно: когда вскрыли, то, что искали, уже смешалось с тем, что было снаружи.

После Цереры он переписал протокол. Полностью.

Новый принцип был другим: при встрече с новой поверхностью – посылай зондирующий импульс минимальной интенсивности. Жди три секунды. Регистрируй отклик. Классифицируй. Посылай следующий импульс – другой частоты, другого угла, но той же интенсивности. Жди. Регистрируй. Снова. Итерация без нарастания, без доминирования – просто диалог, в котором одна сторона задаёт вопросы, а вторая отвечает или молчит, и оба варианта несут информацию.

Это работало медленнее. Зато работало – не разрушая то, что изучало.

Он назвал это, для себя, «протоколом разговора». Хаяси называл это «протоколом вежливого дрона», что Накамуре не нравилось – вежливость здесь была ни при чём. Это была просто правильная механика.

Восемнадцать дронов, все на одном протоколе. Это была его работа.

«П-12» сейчас летел туда, куда его что-то позвало на второй итерации этого протокола.

Каюта Накамуры была маленькой. На «Прометее» все каюты были маленькими, но его была самой организованной – планшеты в стойках, инструменты в ящиках по размеру, ничего лишнего на полу. Организованность не была его природой – он думал хаотично и часто не замечал, как что-то перемещается из одного места в другое. Но в восьми квадратных метрах хаос становился проблемой через неделю, поэтому он организовывался намеренно.

Он вернулся в каюту в двадцать один час по корабельному времени.

Лёг на койку. Взял планшет – рефлекторно, привычка. Открыл папку с видеосообщениями – там было двадцать семь файлов, все записаны до старта, все с одинаковой иконкой. Нашёл тот, который смотрел уже шесть раз за восемь месяцев.

Мика.

Ей было двадцать девять лет, она жила в Токио, в квартире, которую он помогал снять три года назад. На записи она сидела на диване у окна – за окном был вечерний токийский свет, оранжевый и городской. Она что-то говорила – он видел, как движутся губы, видел, как она смеётся над чем-то в середине фразы, как убирает волосы за ухо привычным жестом.

Он не включал звук.

Не потому что не хотел слышать. Потому что звук делал её присутствующей – а она была в двадцати трёх месяцах пути. Смотреть на движение было можно. Слышать голос было труднее.

Она говорила три минуты сорок секунд. Смеялась дважды. Один раз покачала головой – он не знал над чем. В конце подняла руку и помахала в камеру – не прощально, а как будто просто отмечая, что запись заканчивается.

Накамура смотрел ещё несколько секунд после того, как картинка исчезла.

Потом убрал планшет.

Генетическое заболевание нервной системы прогрессировало медленно – это было хорошей новостью в той мере, в которой это была хорошая новость. Лечение существовало. Оно было дорогим – не дорогим в смысле «надо копить», а дорогим в смысле «нет такого количества денег у обычного человека». Три года назад он взял первый корпоративный контракт и начал откладывать. Откладывал, пока не понял, что при текущей скорости ему понадобится лет двенадцать, а заболевание не ждало двенадцать лет.

Тогда ему позвонили про «Прометей».

Он посчитал снова, новыми числами. Патентная доля, оценка рынка, коэффициент участия согласно контракту. Написал три цифры на бумаге, посмотрел на них. Потом позвонил Мике и сказал, что улетает на два года.

Она сказала: «Хорошо. Привози что-нибудь красивое.»

Он не сказал ей зачем. Она, по всей видимости, понимала – она была умным человеком. Просто они оба не говорили об этом вслух.

Он взял инструменты и пошёл смотреть на телеметрию «П-12».

В час ночи по корабельному времени пришло уведомление: «П-12» завершил плановый цикл и начинает возвращение.

Накамура был в техническом отсеке – не потому что не мог спать, а потому что хотел видеть данные в режиме реального времени, когда дрон начнёт двигаться обратно. Хаяси сменился в полночь, сейчас на вахте сидел Сато.

Накамура смотрел на экран.

«П-12» двинулся. Правильное направление – возвращение по собственному следу, стандартный протокол. Всё нормально.

Потом что-то случилось.

Не поломка – телеметрия была чистой. Не потеря сигнала – связь работала. Дрон просто изменил курс. Плавно, как будто перепрограммировался на ходу. Накамура смотрел на координаты и видел, как они обновляются каждые пять секунд, и каждое обновление уводило «П-12» чуть дальше от расчётного вектора.

Он нажал команду «вернуть на базовый курс».

Дрон принял команду – подтверждение пришло через секунду. Потом скорректировал курс. На две секунды – правильный вектор. Потом снова – отклонение.

Накамура убрал пальцы от клавиатуры.

Он смотрел на экран молча. Потом открыл картографический модуль и наложил вектор движения «П-12» на карту. Провёл курс графически.

Дрон шёл к L4.

Не к «Прометею». Не по возвратному маршруту. К точке Лагранжа Юпитера – туда, где был додекаэдр. Туда, куда они летели ещё пятнадцать месяцев.