Эдуард Сероусов – Порог Лагранжа (страница 10)
На шестой день Баев подошёл к ней в коридоре перед обедом.
Он не спрашивал разрешения на разговор – просто встал рядом, когда она остановилась у иллюминатора, смотревшего в сторону артефакта. Артефакт отсюда не был виден – не тот угол, – но это был ближайший иллюминатор к нему, и люди почему-то тянулись к нему.
– Командир, – сказал Баев.
– Баев.
– «Тяньвэнь-9» уточнил позицию. – Он говорил без интонации – факты, не оценки. – По моим расчётам – тридцать восемь дней. Может, сорок, зависит от манёвра торможения.
– По моим – то же самое.
– Хорошо. – Он помолчал секунду. – Оконкво нашла паттерн.
– Да.
– Значит, есть что-то, с чем можно работать. – Он посмотрел в иллюминатор – туда, где за углом корабля должен был быть артефакт. – Мне нравится, когда есть что-то конкретное.
– Паттерн ещё не расшифрован.
– Расшифруют. – Не самонадеянно – просто уверенность в человеке, которого знаешь достаточно долго. – У неё хорошие руки.
Кирсанова кивнула.
Баев не уходил. Это было необычно – он не задерживался в разговорах без причины.
– Что ещё, – сказала она.
– Ничего конкретного. – Он повернулся к ней. – Просто думаю: мы приехали сюда – и там что-то есть. Что-то, что ждало четыре с половиной миллиарда лет. – Пауза. – Это как-то влияет на то, что мы делаем дальше?
Кирсанова подумала.
– Меняет контекст, – сказала она. – Не задачу.
Баев кивнул – так, как кивают, когда ответ не совсем тот, что ожидали, но достаточно честный.
– Ладно, – сказал он. И ушёл.
Дроны «Эврики» работали в постоянном режиме – пассивная разведка, картирование поверхности, измерение всего, что поддавалось измерению. Кирсанова разрешила активные воздействия только дронам, не кораблю – меньший масштаб, больше контроля. Это было интуитивное решение, которое она не могла обосновать количественно.
«Д-3» – стандартный разведчик, один из шести, – вёл картирование северной грани объекта. Рутина: посыл зондирующего импульса, регистрация ответа, смещение на два метра, повторение. Он делал это шесть часов подряд без отклонений.
Кирсанова была на мостике, когда пришло уведомление из отсека управления дронами. Оператор – Ли Чжао, молодой инженер-телеметрист – поднял голову:
– «Д-3» ведёт себя нестандартно.
– Что именно.
– Он повторил последовательность из шести импульсов трижды подряд. Это не в протоколе. Я не давал такую команду.
Кирсанова подошла к его консоли.
На экране – журнал активности «Д-3». Стандартный цикл картирования: импульс, регистрация, смещение. Потом, без видимой причины, дрон остановился на одной позиции и начал повторять один и тот же набор из шести импульсов с разными параметрами – частота, длительность, интервал между импульсами. Снова. Снова. Снова.
– Аппаратный сбой? – спросил Ли Чжао.
– Проверьте диагностику.
– Уже проверил. Всё в норме.
Кирсанова смотрела на журнал. Шесть импульсов, повторяющихся трижды. Не произвольный сигнал – структурированный. Начало последовательности, середина, конец.
– Оконкво, – произнесла она в интерком. – Нужна ваша консультация. Немедленно.
Оконкво появилась через сорок секунд – она, по всей видимости, не спала, что не было неожиданностью.
Кирсанова показала ей журнал.
Оконкво смотрела. Потом взяла планшет и начала что-то быстро писать.
– Это паттерн, – сказала она наконец.
– «Д-3» генерирует паттерн.
– «Д-3» случайно воспроизвёл паттерн, который артефакт, вероятно, ждал. – Оконкво смотрела на данные. – Посмотрите на параметры второго импульса в последовательности. Вот этот ритм – интервал между импульсами. – Она показала на экран. – Это совпадает с темпоральной структурой ответов артефакта на наши первые сканирования. Не частота – ритм. «Д-3» случайно воспроизвёл тот же темп, которым артефакт отвечал нам.
– Откуда у «Д-3» этот темп?
– Из данных картирования, – сказала Оконкво медленно. – Он переводил в зондирующие импульсы карту поверхности. А паттерны поверхности – это паттерны ответов артефакта, записанные нашими сенсорами и отображённые на карте. Дрон буквально воспроизвёл ответ артефакта обратно артефакту.
Кирсанова смотрела на экран.
– И что происходит сейчас.
Ли Чжао повернулся к другому дисплею.
– «Д-3» остановился, – сказал он. – Стоит на месте. Не двигается.
– Артефакт?
– Подождите. – Голос Коваленко из отсека сенсоров. – Фиксирую изменение на поверхности. Северная грань, квадрант два-один. Тепловая сигнатура – нет. Магнитная – нет. Но – геометрия. Поверхность… перестраивается.
– Объясните «перестраивается», – сказала Кирсанова.
– Рёбра между гранями смещаются. Медленно. Пять миллиметров в секунду. – Пауза. – Открывается что-то.
На центральном экране – камера «Д-3», зависшего в паре сотен метров от северной грани. Матово-чёрная поверхность, идеальная геометрия. Потом – там, где никогда не было шва, – линия. Тонкая, почти невидимая, прямая. Потом другая, параллельная. Потом секция между ними начала двигаться – не открываться как дверь, не раздвигаться – именно перестраиваться, менять ориентацию граней так, что между ними возникло пространство.
Отверстие. Тёмное. Не отражающее ничего.
Примерно два метра на три. Достаточно для человека в скафандре.
Ли Чжао смотрел на экран, не моргая. Коваленко что-то тихо говорил в переговорное устройство – своим операторам, сводку данных. Гул вентиляции. Дрожь корабля. За иллюминатором – Юпитер на том же месте, равнодушный.
Оконкво смотрела на данные «Д-3».
– Это не случайно, – сказала она тихо. – Это мы ответили правильно. И мы не знаем – на что.
Глава 5. Приглашение
Оконкво начала с таблицы.
Это было её методом – не интуиция, не озарение, а таблица. Столбцы: стимул, параметры стимула, время ответа, характер ответа, отклонение от предыдущего ответа. Строки: каждое взаимодействие, каждый посланный сигнал, каждое движение дрона, каждое активное излучение бортовых систем, на которое артефакт как-либо реагировал. Цифры, не интерпретации. Сначала – только цифры.
На третий день таблица содержала семьдесят две строки. На шестой – двести пятнадцать. На двенадцатый – пятьсот восемь.
Она работала в технической лаборатории «Эврики» – небольшом отсеке с тремя рабочими местами, где пахло нагретой электроникой и тем особым запахом замкнутого пространства, в котором много думают: не пот, не страх, а что-то более тонкое, что она называла про себя запахом концентрации. Другие сотрудники иногда заходили, что-то брали, уходили, не задавая лишних вопросов. Кирсанова заглядывала дважды в день – утром и вечером, коротко, без давления: «Есть что-то новое?» – «Пока нет.» – «Хорошо.»
Оконкво ценила это «хорошо». Кирсанова не говорила его как утешение. Она говорила его как принятие факта.
Таблица росла.
На восемнадцатый день она содержала восемьсот сорок семь строк, и Оконкво смотрела на неё с ощущением, которое хорошо знала: данные есть, паттерна нет. Это было нормальное ощущение в начале исследования. В нормальном исследовании.
Это было не совсем нормальное исследование.
Она начинала с контентного анализа. Логично: если артефакт отвечает – значит, в ответах есть содержание. Значит, нужно искать единицы содержания, строить словарь, классифицировать.