Эдуард Сероусов – Порог когерентности (страница 8)

– Это не может быть правильно, – сказала она.

– Я проверил четыре раза.

– Четыре раза за три дня? Юн, ты должен был…

– Я должен был, знаю. Я знаю, что я должен. Но дело в том, что модель устойчива. Я менял параметры, вводил поправки на эффект наблюдения, на сезонные флуктуации солнечной активности, на – на всё, на что мог придумать поправки. Результат плавает в диапазоне двенадцать-восемнадцать лет. Медиана – пятнадцать. Плюс-минус три.

Кэтлин смотрела на экран. Кофе в её руке остывал.

– Линейная модель Бергстрём…

– Линейная модель работает на коротком участке. – Юн перебил сам себя – он всегда перебивал, не из грубости, а потому что мысли двигались быстрее, чем разговор. – Аналогия: ты стоишь на прямой дороге и видишь горизонт. Дорога выглядит прямой. Но Земля круглая – и если пойдёшь достаточно далеко, дорога загнётся вниз. Шестьдесят два года – это первые сто метров. Мы думали, что дорога прямая. Она не прямая.

– Но обратная связь…

– Именно. Обратная связь. Каждый вход в шов снижает когерентность осколка. Сниженная когерентность делает швы шире, проницаемее, доступнее. Более доступные швы – больше операций. Больше операций – ещё ниже когерентность. Замкнутый цикл, самоусиливающийся, с экспоненциальным нарастанием. Снежный ком.

Кэтлин поставила кружку. Медленно. Чтобы не расплескать.

– Кто-нибудь ещё это видел?

– Нет. Ты – первая.

– Юн.

– Знаю.

– Это нужно показать совету.

– Знаю.

– Сегодня.

Он посмотрел на неё. Потом на экран. Кривая висела на мониторе – синяя, плавная, уходящая вниз, как лыжный трамплин: долгий пологий разгон и резкий обрыв в конце.

– Я написал доклад.

Кэтлин взяла его планшет, прочитала. Молча. Юн наблюдал за её лицом – профессиональная деформация: он читал паттерны не только в данных, но и в людях. Кэтлин была умной и быстрой, и её лицо прошло через все стадии за четыре минуты чтения: понимание, шок, отрицание, возврат к пониманию, принятие.

– Ты уверен? – спросила она, и Юн услышал в её голосе то, чего не ожидал: не страх и не сомнение, а надежду на то, что он ошибся. Надежду, которую она знала ложной, но не могла не испытывать.

– Модель устойчива. Данные чистые. Я перебрал все источники систематической ошибки, которые пришли в голову. Если я что-то упустил – покажи, я буду рад. Серьёзно, Кэтлин. Я буду очень рад ошибиться.

Она не показала. Она молча села за соседний терминал и начала свою проверку – три часа, другая методология, другой набор допущений. В десять утра она повернулась к нему с лицом, которое ничего не выражало, потому что выражать было нечего.

– Шестнадцать лет. У меня получилось шестнадцать.

Разница в год – внутри диапазона неопределённости. Две независимые модели, два результата, одно заключение.

Юн кивнул.

– Звоню Мейеру, – сказала Кэтлин.

Директор «Ламарка» Клаус Мейер – грузный, лысый, с голосом, который привык отдавать распоряжения и не привык к тому, чтобы распоряжения не помогали – появился в лаборатории через двадцать минут. За ним – заместитель по науке Сато, начальник аналитического отдела Вернер, и – Юн не ожидал – представитель стратегического командования ОКФ, женщина в тёмно-синем, с нашивкой контр-адмирала, чьё имя Юн не запомнил и запоминать не хотел.

Он представил данные. Тот же график. Та же кривая. Те же числа.

Мейер слушал молча, сложив руки на животе. Сато делала пометки. Вернер смотрел на экран так, будто экран его оскорбил. Контр-адмирал не двигалась.

Когда Юн закончил, в лаборатории было тихо – та тишина, которая случается, когда несколько умных людей одновременно пытаются найти слова для невозможного.

– Перепроверка? – спросил Мейер.

– Четырежды. Плюс независимая проверка доктора Ли.

– Датчики?

– Калиброваны по графику. Последняя калибровка – восемь дней назад. Я могу запустить внеплановую, но это займёт трое суток, и – если позволите – я не думаю, что проблема в датчиках.

– Почему?

– Потому что нелинейность видна не только в общем тренде, но и в локальных данных. Станции мониторинга на Марсе, на Церере, в поясе Койпера – все показывают один паттерн. Ускорение деградации. Если это ошибка датчиков, то одинаковая ошибка одновременно в двенадцати тысячах независимых устройств.

Тишина.

– Сколько? – спросила контр-адмирал. Первое слово, которое она произнесла.

Юн посмотрел на неё. Лицо – неподвижное, глаза – холодные, руки – сложены перед собой на столе, как замок.

– Пятнадцать лет. Плюс-минус три.

– До чего?

– До критической потери макрокогерентности. Индекс ниже восьмисот. Практически это означает – квантовые эффекты на макроуровне. Флуктуации физических констант, заметные невооружённым глазом. Электроника выходит из строя. Химические реакции становятся непредсказуемыми. Биологические процессы… – Юн замолчал. – Тело человека – это химия. Химия зависит от стабильности физических констант. Если константы начнут флуктуировать…

– Я поняла, – сказала контр-адмирал.

Юн замолчал.

– Можно это остановить? – Мейер. Его голос – ровный, но руки, сложенные на животе, побелели в суставах.

Юн стоял у экрана. За его спиной – кривая, уходящая в красную зону. Перед ним – четыре лица, каждое из которых ждало ответа, который у него не было.

– Прекращение шовных операций замедлит деградацию. Но не остановит. Обратная связь уже запущена – процесс самоподдерживающийся. Даже если мы сегодня закроем все швы, полностью прекратим любое вмешательство – модель показывает замедление, но не остановку. Горизонт сдвигается на тридцать-сорок лет. Это больше, но это не решение.

– А что – решение? – Контр-адмирал.

Юн облизнул губы. Рот был сухим – три дня на чае и без сна. Он знал, что сейчас скажет то, о чём думал последние двенадцать часов, и что эти слова – теоретические, непроверенные, возможно ошибочные – превратятся во что-то, что он не сможет контролировать.

– Есть теоретическая возможность, – сказал он. – Если деградация вызвана кумулятивной потерей когерентности, то – опять же, чисто теоретически – можно её компенсировать за счёт… притока когерентности извне.

– Извне? – Сато подняла голову от планшета.

– Извне нашего осколка. Каждый осколок – это замкнутая когерентная система. Но если бы существовал способ… – Юн перебил сам себя, потому что новая мысль обогнала предыдущую, – нет, подождите, тут надо чётко. Проблема в том, что когерентность – это не вещество. Её нельзя перелить из ведра в ведро. Но можно – теоретически – провести направленный коллапс соседнего осколка таким образом, чтобы его когерентность… не перетекла, а – wǒ gāi zěnme shuō – перераспределилась. Влилась в наш осколок. Компенсировала потерю.

– Соседний осколок, – повторила контр-адмирал.

– Да. Мы знаем, что они существуют. Швы – это границы между ними. Мы ходим по границам шестьдесят два года. Если за границей есть осколок – а наши данные однозначно указывают, что есть, – то его когерентность можно использовать.

– «Использовать» – это как?

Юн молчал секунду. Две. Слова, которые он должен был произнести, сопротивлялись – не потому что были технически сложными, а потому что были морально невозможными.

– Коллапсировать, – сказал он. – Схлопнуть когерентность соседнего осколка в нашу пользу. Направленная декогеренция: мы разрушаем структуру соседнего осколка, и высвободившаяся когерентность стабилизирует наш.

Тишина.

Юн продолжал, потому что тишина была страшнее слов:

– Аналогия – грубая, но рабочая: два озера, соединённые подземным каналом. Наше пересыхает. Мы можем открыть канал и слить второе озеро в наше. Но второе озеро при этом перестанет существовать.

– Вместе со всем, что в нём, – сказала Кэтлин. Она сидела за своим терминалом и до этого момента молчала. Её голос – тихий, ровный, очень контролируемый – прозвучал как скальпель в ватной тишине.

– Вместе со всем, что в нём, – повторил Юн. – Да.

Контр-адмирал смотрела на него. Её лицо не изменилось – ни на градус, ни на миллиметр. Профессиональная маска, за которой Юн не мог прочитать ничего.

– Доктор Юн. Вы описываете теоретическую возможность. Насколько она осуществима?