Эдуард Сероусов – Порог когерентности (страница 7)

Юн продлил.

И три дня не спал.

Сейчас, в четвёртый день, он сидел в своей лаборатории на станции «Ламарк» – маленькой комнате с тремя экранами, одним креслом и хроническим запахом зелёного чая, который он пил литрами – и проверял модель в третий раз. Не потому что сомневался в математике. Потому что сомневался в своей способности не ошибиться после трёх суток без сна.

– Проблема в том, – сказал он вслух, обращаясь к экрану, потому что обращаться было больше не к кому – четыре часа утра, станция спала, – проблема в том, что линейная аппроксимация работала только потому, что мы наблюдали слишком короткий участок. Шестьдесят два года. Для экспоненты в начальной фазе – это ничто. Ты не отличишь прямую от экспоненты, если смотришь на первые два процента кривой.

Экран не ответил.

– Но вот данные за последние семь лет. – Он выделил участок кривой, увеличил. – Семь лет, с момента прорыва через третий порог. Скорость деградации – не ноль-одна процента в год, как в модели Бергстрём. Ноль-три. Потом ноль-пять. Потом – за последний год – ноль-семь. Видишь?

Экран видел. На увеличенном участке загиб был очевиден, как перелом кости на рентгене: кривая отрывалась от линейного прогноза и уходила вниз, всё круче, всё быстрее.

Юн подобрал ноги – привычка с аспирантуры, когда он думал, скрестив ноги в кресле, как неряшливый Будда – и взял стилус. Белая доска на стене рядом с экраном уже была исписана: уравнения, стрелки, обведённые числа, три зачёркнутых подхода и один, обведённый дважды.

Модель была простой – и в этом была проблема. Простые модели либо гениальны, либо ошибочны, и Юн не знал, к какой категории относится его. Идея: когерентность осколка – не постоянная величина, а динамическая система с обратной связью. Каждое вторжение в шов – каждая экспедиция, каждый якорь, каждый навигатор – не просто «царапает» границу осколка, а снижает его способность к самовосстановлению. Как иммунная система: каждая инфекция ослабляет защиту, и следующая инфекция проникает глубже.

Шестьдесят два года шовных операций. Сотни экспедиций. Тысячи часов работы якорей на границе. И с каждым годом – операции глубже, якоря мощнее, время в швах – дольше. Осколок терял когерентность не потому, что кто-то его атаковал – потому, что люди методично, десятилетиями, расшатывали ткань собственной реальности.

Юн записал уравнение на доске. Посмотрел. Зачеркнул коэффициент, поставил другой. Посмотрел снова. Вернул первый.

– Если я правильно интерпретирую динамику обратной связи, – бормотал он, стилус стучал по доске, – а я должен быть правильно, потому что две независимые группы данных дают один результат – если правильно, то скорость деградации зависит не от текущего значения когерентности, а от его интеграла по времени. Кумулятивная нагрузка. Не сколько сейчас – сколько за всю историю.

Он повернулся к экрану. Набрал параметры. Запустил расчёт.

Машина считала двенадцать секунд – долго для вычислительного кластера «Ламарка», который ворочал петабайтами мониторинговых данных и обычно справлялся за миллисекунды. Двенадцать секунд означали, что модель тяжёлая, многослойная, с рекурсивными петлями.

Результат появился на экране. Одно число.

Юн смотрел на него.

Потом посмотрел на свои руки. Левая рука сжимала стилус так, что побелели кончики пальцев – средний и указательный. Он не замечал этого. Не знал, как давно сжимает. Может, минуту. Может, час.

Он положил стилус. Разжал пальцы. Кровь хлынула обратно, и пальцы заныли – тупая, пульсирующая боль.

Число на экране: 14,7.

Четырнадцать целых и семь десятых года до критического порога.

Не двести двадцать. Не сто. Не пятьдесят.

Четырнадцать.

Юн встал. Сел. Встал снова. Прошёлся по лаборатории – четыре шага к двери, четыре обратно, как в камере, – и его рот работал сам, без участия воли: слова, обрывки фраз, числа, формулы, произносимые вслух, потому что если он перестанет говорить, ему придётся думать о том, что означает это число.

– Диапазон неопределённости. Нижняя граница – двенадцать лет, верхняя – восемнадцать. Медиана – пятнадцать. Это при условии сохранения текущего режима шовных операций. Если увеличить – быстрее. Если прекратить полностью – может быть, замедлится, но обратная связь уже запущена, деградация самоподдерживающаяся, как – как – как лавина. Снежок уже катится, и не важно, бросил ты второй или нет.

Он остановился. Глубоко вдохнул. Воздух «Ламарка» – рециркулированный, стерильный, с привкусом ионизации – заполнил лёгкие. Обычный воздух. Обычная реальность. Обычный мир.

Через четырнадцать лет этот воздух начнёт вести себя непредсказуемо. Не весь и не везде – деградация будет неравномерной, пятнистой, как плесень, – но в самых «тонких» местах, ближе к швам, физические константы начнут флуктуировать. Скорость света – колебаться. Постоянная Планка – дрейфовать. Гравитационная постоянная – плыть. Для человеческого тела, для биохимии, для электроники это будет означать хаос. Не мгновенный коллапс – медленное, тошнотворное распадание привычного мира. Реальность начнёт мерцать. Как якорь ниже сорока процентов: то есть, то нет.

Юн сел в кресло. Закрыл лицо ладонями. Побелевшие пальцы пахли стилусом – пластик и металл.

Он – теоретик. Бывший теоретик, ставший полевым физиком после того, как его модели – именно его, не чьи-то – предсказали первые признаки деградации осколка. Четыре года назад он опубликовал статью, которую разгромили на трёх конференциях: «Кумулятивная нагрузка шовных операций: модель самоподдерживающейся декогеренции». Один рецензент написал, что его расчёты «основаны на непроверяемых допущениях и граничат с паникёрством». Другой – что «модель интересна теоретически, но практические импликации явно завышены». Третий – вежливо предположил, что Юн путает корреляцию с каузацией.

Через год ОКФ засекретил его данные, потому что мониторинговая сеть начала подтверждать его модель. Ещё через полгода – предложили должность ведущего научного консультанта. Юн согласился. Не из тщеславия – из страха. Он создал модель, которая показывала, что мир рушится, и он хотел быть рядом с данными, когда это произойдёт. Чтобы видеть. Чтобы считать. Чтобы – может быть – найти ошибку.

Ошибки не было. Три проверки за три ночи – и модель стояла.

Юн убрал руки от лица. Посмотрел на часы: 04:47. Через три часа – начало рабочего дня на «Ламарке». Через три часа в лабораторию придёт Кэтлин Ли, его ассистентка, и через пять минут увидит график на экране и поймёт.

Юн должен был сделать одно из двух: либо перепроверить в четвёртый раз, либо подготовить доклад.

Он выбрал оба.

Четвёртая проверка заняла сорок минут. Он изменил модель – ввёл дополнительный параметр, о котором не думал раньше: эффект наблюдения. Человеческое сознание стабилизирует осколок – это основа когерентной физики, аксиома, от которой строится всё остальное. Живой разум «кристаллизует» квантовую неопределённость в конкретную реальность. Восемь миллиардов человек на Земле и ещё полмиллиарда в космосе – восемь с половиной миллиардов наблюдателей, непрерывно «выбирающих» одну версию реальности из бесконечного множества. Это должно компенсировать деградацию. Хотя бы частично.

Он ввёл параметр. Запустил модель.

Результат: 16,1 года.

На полтора года больше. Эффект наблюдения – есть, но мал. Восемь миллиардов сознаний не могут конкурировать с шестьюдесятью двумя годами кумулятивного повреждения. Как восемь миллиардов людей с вёдрами против прорвавшейся плотины: каждый черпает, но вода всё равно прибывает.

Юн закрыл модель. Открыл шаблон доклада. Посмотрел на пустую страницу.

– Ладно, – сказал он. – Ладно.

Он начал писать. Руки на клавиатуре – длинные пальцы, тонкие запястья, привычка пианиста, хотя он никогда не играл на фортепиано – двигались быстро, но текст шёл тяжело. Юн умел писать формулы – они были красивые, точные, самодостаточные. Текст требовал другого: объяснений, контекста, импликаций. Текст требовал сказать словами то, что формулы говорили числами: мы умираем.

Не «мы» как люди на станции. «Мы» как вид. Как реальность. Как всё.

Он писал до семи утра. Потом выпил остывший чай – горький, перестоявший – и перечитал.

Доклад был на четыре страницы. Сухой, фактический, с тремя графиками и двумя таблицами. Выводы – в последнем абзаце, три предложения. Юн перечитал их дважды и понял, что написал их не на английском, как весь остальной доклад, а на мандарине. Он не заметил, когда переключился.

Перевёл. Перечитал перевод. То же самое – но на английском звучало тише. На мандарине – как приговор.

В 07:15 в лабораторию вошла Кэтлин Ли – невысокая, стриженая, с кружкой кофе в одной руке и планшетом в другой. Она была хорошим ассистентом: быстрая, точная, с интуицией, которая компенсировала отсутствие Юнова таланта к паттернам. Ей было тридцать два, она защитила диссертацию по квантовой декогеренции макроскопических систем и хотела стать профессором на Земле. У неё была кошка по имени Шрёдингер – Юн считал это пошлым, но молчал.

Кэтлин поставила кофе на стол, посмотрела на Юна, посмотрела на экран.

– Ты не ложился.

– Нет.

– Это то, что я думаю?

– Зависит от того, что ты думаешь.

Кэтлин подошла ближе. Её глаза – карие, быстрые – сканировали график. Лицо менялось: профессиональный интерес, сосредоточенность, лёгкий наклон головы – и потом, когда взгляд дошёл до экстраполированной кривой, до места, где синяя линия уходила в красную зону, – лицо остановилось. Замерло, как фотография.