Эдуард Сероусов – Порог когерентности (страница 10)

За ней – Юн Сай. Рен узнал его по досье: худой, высокий, с лицом, которое было бы красивым, если бы не выглядело таким измученным. Тёмные круги под глазами, нервные руки – пальцы перебирали ремень сумки, как чётки. Он вошёл и сразу начал говорить:

– Командир Рен, Юн Сай, научное сопровождение. Оборудование – в грузовом контейнере, шесть единиц, общий вес – сто двадцать килограммов, нам понадобится стабилизированное крепление в научном отсеке, желательно рядом с якорной разводкой, потому что часть оборудования чувствительна к когерентным флуктуациям и…

– Марко, – сказал Рен. – Наш инженер. Он вас встретит в научном отсеке и разместит оборудование.

– Хорошо. Отлично. – Юн остановился, как человек, чей двигатель на секунду заглох. Посмотрел на Рена – быстро, оценивающе. – Вы читали мой доклад?

– Читал резюме.

– Резюме – это… резюме не передаёт масштаб. Вам нужно увидеть данные. Кривую. Когда увидите кривую…

– На брифинге, – сказал Рен. – Через два часа. Конференц-отсек.

Юн открыл рот, закрыл. Кивнул. Прошёл в коридор, всё ещё перебирая ремень.

Третьей была Ая Кинтана. Невысокая женщина лет пятидесяти, с мягким лицом и руками хирурга – короткие ногти, сухая кожа, спокойные, точные движения. Она вошла, пожала Рену руку – крепко, по-деловому – и первое, что спросила:

– Где навигатор Вэн?

– Прошла в каюту. Четвёртый отсек.

Ая кивнула. Её глаза – тёплые, карие, с сеткой мелких морщин – на секунду стали другими: профессиональными, сканирующими, как у врача, который оценивает пациента ещё до того, как тот сядет на стул.

– Мне нужен доступ к медотсеку и к нейромониторинговому оборудованию. У вас на борту есть когерентный томограф?

– Стандартный, модель КТ-6.

– Подойдёт. Мне также понадобится канал прямой телеметрии от навигационного кресла к медпосту. Непрерывный. В реальном времени.

– Марко настроит.

– Спасибо, командир. – Она задержалась на секунду, глядя на него тем самым мягким, обволакивающим взглядом, который Рен уже видел у военных врачей – взглядом, в котором сочувствие и оценка смешиваются до неразличимости. – Вы хорошо выглядите. Для человека, которому предстоит то, что вам предстоит.

Рен не ответил. Ая улыбнулась – короткой, профессиональной улыбкой, означавшей «я не ждала ответа» – и прошла в коридор.

Последним – Вэй Чжан. Рен едва не пропустил его: мужчина вошёл тихо, без приветствия, без рукопожатия, и остановился у переборки, словно ожидая, что его пригласят. Среднего роста, худощавый, с лицом, которое было бы незапоминающимся, если бы не глаза. Глаза Вэй Чжана были глазами человека, который привык наблюдать и не привык к тому, чтобы наблюдали за ним: внимательные, неподвижные, чуть прищуренные, как у дешифровщика, читающего текст на чужом языке.

– Вэй Чжан, – сказал он. – Аналитика.

– Рен. Четвёртый отсек, каюта семь.

Вэй кивнул и ушёл. Бесшумно. Рен подумал, что на корабле с этим человеком будет неуютно – не потому что Вэй был неприятен, а потому что он был из тех людей, которых замечаешь только тогда, когда они уже смотрят на тебя.

Рен закрыл шлюз. Постоял секунду. Четыре человека – на его борту. Научная группа, навигатор, приказ уровня «Кобальт». Через два часа он узнает, зачем.

Он уже знал зачем. Но формально – ещё нет.

Конференц-отсек «Порога» был самой большой комнатой на корабле – и всё равно в нём было тесно. Овальный стол на восемь мест, экран на переборке, проектор голограмм в потолке, и стены – серые, матовые, близкие. Свет – приглушённый, как всегда на совещаниях: экран должен быть самым ярким объектом в комнате, чтобы глаза не уставали.

Рен сел во главе стола. Справа – Тамара, в лётной куртке, с планшетом, лицо – рабочее, сосредоточенное. Слева – Марко Дельгадо, инженер, который появился в дверях за минуту до начала, пахнущий машинным маслом и паяльной канифолью, с забинтованным мизинцем – Рен не стал спрашивать.

Напротив – научная группа. Юн – в центре, перед ним – планшет с презентацией, пальцы барабанят по столу. Ая – рядом, спокойная, руки сложены. Вэй – в углу, чуть отодвинувшись от стола, словно наблюдатель, а не участник.

Лира – последней. Вошла, села на ближайший свободный стул – у двери, максимально далеко от центра – и замерла. Руки – на коленях. Лицо – ничего. Глаза – те самые, чуть слишком широкие, смотрящие не на людей, а сквозь.

– Все здесь, – сказал Рен. – Доктор Юн, вам слово.

Юн встал. Не потому что нужно было – экран был виден всем – а потому что не мог сидеть. Рен видел это: человек, которого переполняет, которому нужно движение, чтобы думать, чтобы говорить, чтобы не взорваться.

– Я начну с графика, – сказал Юн, и его палец коснулся планшета.

Экран вспыхнул. Синий график на чёрном фоне – единственный яркий источник света в полутёмном отсеке. Кривая. Ось времени, ось когерентности. Лица вокруг стола – подсвеченные снизу, как на сеансе у костра – повернулись к экрану.

– Индекс макрокогерентности нашего осколка. Шестьдесят два года мониторинга. Двенадцать тысяч датчиков. Данные надёжные. – Юн говорил быстро, проглатывая окончания, как будто слова не успевали за мыслями. – До прошлого года мы считали, что деградация линейная. Ноль-один процента в год. Горизонт критического порога – двести двадцать лет. Проблема будущих поколений.

Он ткнул в экран. Кривая увеличилась. Последние семь лет – участок, на котором синяя линия отрывалась от пунктирной прямой и загибалась вниз.

– Она не линейная. Она экспоненциальная. Обратная связь: каждый вход в шов расшатывает когерентность, расшатанная когерентность облегчает следующий вход, следующий вход расшатывает сильнее. Снежный ком.

– Цифры, – сказал Рен.

Юн посмотрел на него. Потом на экран. Потом – снова на Рена.

– Пятнадцать лет. Плюс-минус три. До критического порога – индекс восемьсот. Ниже восьмисот – макроскопические квантовые эффекты. Физические константы начнут флуктуировать. Электроника. Химия. Биология. Всё.

Тишина.

Рен слышал, как гудит вентиляция. Как Тамара рядом перестала дышать – на секунду, на две – и снова вдохнула, медленно, через нос. Как Марко за его спиной сказал что-то себе под нос – тихо, нечленораздельно, похоже на ругательство.

– Пятнадцать лет, – повторил Рен. Не вопрос. Подтверждение. Голос – ровный, тихий, командный.

– При сохранении текущего режима шовных операций. Если прекратить все операции полностью – горизонт сдвигается до тридцати-сорока лет. Но деградация уже самоподдерживающаяся. Прекращение операций замедляет, не останавливает.

– Дальше.

Юн переключил слайд. Новая схема – две фигуры, похожие на мыльные пузыри, соприкасающиеся краями. Одна – помечена «наш осколок». Вторая – «соседний».

– Когерентность – не вещество, но ведёт себя как ресурс. Каждый осколок поддерживается наблюдателями – разумными существами внутри него. Наш осколок теряет когерентность. Единственный способ компенсировать потерю – приток извне. Из соседнего осколка.

– Приток – как? – Тамара. Её голос был жёстче, чем обычно.

– Направленный коллапс. Мы разрушаем когерентную структуру соседнего осколка и перенаправляем высвободившуюся когерентность в наш. – Юн говорил ровно, как лектор, излагающий материал, который знает наизусть. Но его пальцы на столе – барабанили. – Устройство – когерентный генератор, перенастроенный на антифазу. Вместо стабилизации – дестабилизация. Оно должно быть активировано в точке максимального соприкосновения осколков. Глубокий шов. Пятый порог или глубже.

– Что значит «разрушаем когерентную структуру»? – Тамара. Она смотрела на Юна так, как смотрят пилоты на инженеров, объясняющих, почему двигатель должен работать: с профессиональным недоверием.

– Это значит – всё в соседнем осколке перестаёт быть определённым, – сказал Юн. И замолчал.

Молчание длилось три секунды. Рен считал.

– Всё, – повторила Тамара. – Включая тех, кто там живёт.

Юн не ответил. Его глаза метнулись к планшету, потом к экрану, потом – в угол комнаты, где сидел Вэй Чжан. Вэй не двигался. Смотрел на экран с выражением человека, который читает приговор.

– Доктор Юн, – сказал Рен. Тихо. – Включая тех, кто там живёт?

– Если в соседнем осколке есть наблюдатели – разумные существа – да. Коллапс уничтожит всё. Материю, энергию, информацию. Всё.

– Если, – сказал Вэй Чжан. Первое слово, которое он произнёс на борту в присутствии группы. Тихое, задумчивое, с длинной паузой перед ним. – Если есть наблюдатели. Мы это знаем?

Юн открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Лиру.

Лира сидела у двери. Руки – на коленях. Лицо – ничего. Она не двигалась с начала брифинга. Рен смотрел на неё и думал: человек или инструмент? Где граница? Кто решает?

– Навигатор Вэн, – сказал Рен. – Шов-7. Ваш отчёт.

Лира подняла голову. Не резко – медленно, как будто поворачивала что-то тяжёлое.

– Я видела структуру, – сказала она. Голос – метроном. Каждое слово – отдельно, точно, на своём месте. – За три-четыре секунды до закрытия шва. Наложение. Не мерцание, не помехи. Организованная геометрия. Углы, поверхности, паттерны. Не хаотичные.

– Можете описать подробнее? – Вэй. Он подался вперёд – впервые за весь брифинг.

Лира помолчала. Секунда. Две. Рен видел, как она искала слова – не потому что не знала, что сказать, а потому что язык не вмещал то, что она видела.

– Углы, которых не бывает в нашей геометрии. Поверхности – вогнутые и выпуклые одновременно. Не ошибка восприятия – другая система. Как если бы кто-то строил из элементов, которые не существуют в нашей физике, но подчиняются другой.