Эдуард Сероусов – Плёнка (страница 7)
А он стоит на улице, в четыре тридцать утра, и у него нет ничего, кроме глаз, которым он больше не может доверять.
Глава 3: Аргус
Линь Чжао увидела Рамеша Айенгара раньше, чем он увидел её. На это у неё было одиннадцать секунд – ровно столько он стоял на тротуаре перед больницей Женевского университета, глядя на вход, не решаясь войти. Одиннадцать секунд, в течение которых Линь оценила его рост (метр семьдесят шесть, плюс-минус два), вес (семьдесят три-семьдесят пять, давно не ел, худоба стресса, не диеты), физическую подготовку (никакой), и главное – глаза. Он стоял с открытыми глазами, не мигая, и смотрел на фасад больницы, и каждую секунду этого взгляда транслировал.
Транслировал – фасад, улицу, номера машин на парковке, лицо охранника у входа, вывеску отделения реанимации. Всё, что видели его глаза, шло по зрительному нерву в мозг, а из мозга – через Плёнку – наружу, в эфир, на частоте семь целых восемьдесят три сотых герца, и дальше, дальше, туда, куда Линь старалась не думать, потому что мысли о «дальше» не помогали выполнять задачу.
Задача: забрать актив.
– Яо. Статус.
Голос Линь не дрогнул – она контролировала это автоматически, как контролировала дыхание, как контролировала тремор в правой руке, который начинался каждый раз, когда она держала её неподвижно больше тридцати секунд. FUS-побочка. Тремор мелкий, почти незаметный, если не знать, куда смотреть. Линь знала. Она всегда знала.
– Периметр чисто, – ответил Яо через тактильный передатчик: два коротких вибро-импульса на левом запястье, потом один длинный. Чисто. – Цель одна. Гражданские – норма. Плёнконосных в радиусе визуального контакта – считай все.
Считай все. Потому что они все – плёнконосные. Каждый человек на этой улице. Каждый водитель, каждый пешеход, каждый пациент за окнами больницы. Восемь миллиардов камер на двух ногах, и каждая транслирует. Линь работала в этом мире уже два года и до сих пор не привыкла. Не привыкнешь: ты ведёшь операцию, а у противника – камера внутри каждого прохожего, и прохожий об этом не знает, и ты не можешь ему сказать, и он смотрит на тебя – просто смотрит, потому что ты женщина в чёрной куртке, стоящая у машины, и это интересно, – и его взгляд – пуля, летящая со скоростью света.
– Мика. Позиция.
Одно вибро. Готов.
– Подхожу. Яо, фургон на подъезд через сорок секунд. Мика, если цель побежит – не преследовать. Он побежит к больнице. Там гражданские.
Линь вышла из машины. Четыре шага до тротуара. Серый асфальт, мокрый после утреннего дождя, запах озона и бензина. Рамеш Айенгар стоял в пятнадцати метрах, лицом к зданию, спиной к ней. Куртка – не застёгнута. Правое плечо опущено ниже левого: носит сумку на левом, компенсирует. Волосы – немытые третий день. Ботинки – надеты в спешке, один зашнурован, другой нет.
Линь оценила это за три секунды и приняла решение: мягкий подход. Не силовой. Этот человек не побежит, не ударит, не закричит. Он учёный, он в шоке, его коллега в реанимации, его лаборатория сгорела, и он стоит на тротуаре, потому что не знает, что делать дальше. Люди в этом состоянии не сопротивляются. Они хватаются за первый спасательный круг.
Она подошла. Встала рядом – не сзади, не напротив, а рядом, плечо к плечу, так, чтобы он мог видеть её периферийным зрением, прежде чем повернуть голову. Невербальный сигнал: я не угрожаю. Я стою рядом. Мы смотрим в одну сторону.
– Доктор Айенгар, – сказала Линь. По-английски, с лёгким акцентом – мандаринским, которого она не скрывала и не подчёркивала, потому что и то и другое было бы манипуляцией, а ей нужна была его работоспособность, а не подчинение. – Не оборачивайтесь. Не доставайте телефон. Ваш коллега жив. Он в реанимации. Состояние стабильное. Я знаю это, потому что у нас человек внутри.
Рамеш повернул голову. Линь увидела его лицо – серое, осунувшееся, с трёхдневной щетиной и красными глазами. Глазами, которые сейчас смотрели на неё и транслировали её лицо, её куртку, её позу – куда-то, куда она не могла дотянуться.
– Кто вы? – спросил Рамеш. Голос – хриплый, тихий, как у человека, который давно не говорил.
– Человек, который знает, что вы нашли. Человек, который нашёл это раньше вас. Человек, который хочет вам помочь, пока те, кто поджёг вашу лабораторию, не нашли вас первыми. – Пауза. – Вы не арестованы. Вы спасены. Пока.
Рамеш моргнул. Линь отметила: три секунды обработки. Быстро – для гражданского. Учёные в целом обрабатывают новую информацию быстрее, чем большинство, – привычка к неожиданным данным.
– Пока, – повторил он. – Это условие?
– Это описание ситуации. Сейчас я попрошу вас сесть в фургон, который подъедет через двадцать секунд. Внутри – люди, которые выглядят пугающе. Некоторые в шлемах. Вам наденут повязку на глаза. Это необходимо. Я объясню почему – но не здесь, не на улице, где каждый прохожий – камера.
Она произнесла слово «камера» намеренно. Проверка. Если он действительно понимает, что нашёл, – слово должно сработать.
Сработало. Рамеш дёрнулся – не телом, а лицом. Мышцы вокруг глаз сократились, зрачки сузились на долю секунды, потом расширились обратно. Мимика страха, быстрая, подавленная, контролируемая – но Линь была обучена видеть то, что люди пытаются спрятать. Это было частью работы. Остальная часть работы – убивать, но этого она пока делать не собиралась.
Фургон подъехал. Серый, без маркировки, тонировка. Боковая дверь скользнула вправо. Внутри – темнота, разрезанная красным светом тактического фонаря. Силуэты: двое сидят, один стоит. Тот, что стоял, – крупный, чёрная кожа, бритая голова, бронежилет, – протянул руку. Не для рукопожатия – для того, чтобы помочь подняться в кузов.
Рамеш замер. Линь знала этот момент – видела его десятки раз: гражданский стоит перед дверью, за которой начинается мир, из которого нет возврата. Одни входят быстро, потому что не понимают. Другие – медленно, потому что понимают. Третьи не входят вообще.
Рамеш вошёл. Быстро. Не оглядываясь. Линь поднялась следом, задвинула дверь. Темнота. Красный свет.
– Повязку, – сказала Линь.
Рамеш не сопротивлялся. Коджо – тот, крупный, с протянутой рукой – завязал ему глаза чёрной тканью, плотной, хлопковой, пахнущей потом и антисептиком. Руки Коджо при этом дрожали – мелко, ровно, как рябь на воде. Тремор. FUS-побочка. Коджо справлялся – узел вышел ровный, не тугой, не свободный.
Фургон тронулся. Линь слышала, как Рамеш дышит – быстро, неглубоко, как человек, у которого отняли зрение и который компенсирует паникой. Нормально. Пройдёт.
Она набрала на тактильном передатчике: четыре коротких. Код: «Актив на борту, выдвигаемся». Ответ от базы: два длинных. Принято.
Двадцать семь минут до безопасного дома.
Квартира была на втором этаже пятиэтажного дома в Ланси – пригороде, где Женева перестаёт быть открыткой и становится тем, чем является на самом деле: спальным районом с безликими зданиями семидесятых, пластиковыми балконами и запахом жареного лука из соседних квартир. Линь выбрала это место за три вещи: подземный гараж с прямым выходом в подъезд – фургон не виден с улицы; бетонные стены в полметра – не клетка Фарадея, но снижают мощность трансляции; и отсутствие окон в двух из четырёх комнат – бывшее хранилище, переделанное в жильё для людей, которым солнечный свет не принципиален.
Рамешу сняли повязку в коридоре. Он моргал – глаза привыкали к тусклому свету единственной лампы, прикрытой красным светофильтром. Красный – минимальная стимуляция зрительного нерва, минимальный сигнал для Плёнки. Линь использовала красный свет во всех оперативных помещениях: не из эстетики – из расчёта.
– Сюда, – сказала она. – Смотрите в пол. Не на стены, не на людей, не в окно. В пол.
Рамеш посмотрел на неё. Потом – в пол. Линолеум, серый, потёртый, с тёмным пятном у порога, которое могло быть чем угодно.
Они прошли в комнату без окон. Стол. Шесть стульев. Карта на стене – бумажная, не электронная. Экранов нет. Света – один красный фонарь. Запах: бетон, пот, машинное масло, и что-то ещё – резкое, химическое, как горелая изоляция. Шлемы. Запах горелой изоляции от шлемов Фарадея, которые лежали на столе, как череп на столе анатома, – четыре штуки, чёрные, громоздкие, с сеткой из медной проволоки, проложенной между слоями кевлара.
Рамеш уставился на шлемы. Линь видела, как его глаза расширились – не от страха, от любопытства. Учёный. Даже с повязкой на глазах, даже после падения коллеги, даже в фургоне с вооружёнными людьми – первый рефлекс: разглядеть, понять, классифицировать.
– Садитесь, – сказала Линь.
Он сел. Она села напротив. Между ними – стол, шлемы, и всё, что она собиралась ему рассказать, – тяжёлое, как свинцовый фартук в рентгеновском кабинете.
– Меня зовут Линь Чжао. Звание – майор. Подразделение, к которому я принадлежу, не имеет официального названия. Мы используем позывной «Аргус». – Она помолчала. – Вы знаете, кто такой Аргус?
– Стоглазый великан из греческой мифологии, – сказал Рамеш. Автоматически. – Охранник. Никогда не спал – когда одни глаза закрывались, другие оставались открытыми.
– Ирония в том, что мы – его противоположность. Мы – те, кто закрыл все глаза.
Она подождала, пока он это обработает. Три секунды. Достаточно.