Эдуард Сероусов – Плёнка (страница 6)

Рамеш переслал все три в полицию. Заполнил заявление онлайн. Получил автоматический ответ: «Ваше обращение зарегистрировано. Номер дела…» Бюрократическая тишина, уютная, как подушка: кто-то занимается. Кто-то разберётся. Можно работать дальше.

Он работал дальше.

К вечеру Маттиас стал невозможным. Не агрессивным – рассеянным. Он путал файлы. Открывал не те окна. Начинал фразу – и обрывал на середине, глядя в сторону, влево и вверх, к той точке, которой не было. Рамеш окликал его – Маттиас вздрагивал, как человек, которого разбудили.

– Иди домой, – сказал Рамеш в девять вечера. – Ты не спал нормально трое суток. Я тоже. Мы оба бесполезны. Утром – свежие.

Маттиас кивнул. Встал. Надел куртку – ту же, поверх уже не пижамной, а нормальной рубашки, но застегнул криво, пропустив одну петлю. Рамеш не стал поправлять.

– Рамеш, – сказал Маттиас в дверях. Не оборачиваясь.

– Да?

– Если это реально… если структура – не артефакт, не ошибка… если она у каждого… – Он замолчал. Стоял спиной к Рамешу, одна рука на дверной ручке, другая вдоль тела. – Ты задумывался, зачем?

– В смысле – какая функция?

– Нет. Не функция. Зачем. Кому.

Он вышел. Дверь закрылась. Пневматический доводчик – тихий вздох, щелчок.

Рамеш просидел ещё час. Разбирал почту. Ещё шесть запросов протокола. Ещё два анонимных письма – грубее: «Кровь на ваших руках.» Он отправлял в спам и чувствовал, как притупляется реакция – первое письмо было шоком, шестое – раздражением, восьмое – фоновым шумом. Адаптация. Мозг привыкает ко всему, даже к угрозам. Особенно – к угрозам, которые не материализуются.

Он выключил монитор. Встал. Потянулся – позвоночник хрустнул, как сухая ветка. Вышел из лаборатории, поднялся на первый этаж. Коридор клиники – пустой, ночной, освещённый аварийными лампами, которые давали свет цвета разведённой крови. Линолеум блестел от вечерней уборки. Пахло хлоркой и чем-то медицинским – тем запахом, который въедается в стены и остаётся навсегда, как память о тысячах пациентов, прошедших по этому полу.

Рамеш дошёл до выхода. Толкнул дверь. Февральская ночь обрушилась на него – ледяная, влажная, пахнущая Женевским озером и выхлопными газами, и на мгновение он забыл обо всём, потому что холод – физическое ощущение, честное и простое, без подтекста.

Он дошёл до квартиры. Четырнадцать минут пешком. Женева ночью – пустая, чистая, как операционная после смены. Редкие машины. Жёлтый свет фонарей. Мокрый асфальт, в котором отражались огни, – и каждое отражение казалось ему глазом. Глупость. Паранойя недосыпа.

Дома он разделся, лёг, закрыл глаза. Темнота за веками – привычная, своя. Фосфены – мелкие вспышки, шум зрительной коры. Он знал: прямо сейчас, в этой темноте, вокруг его зрительных нервов, структура на месте. Она не спит. Она не отключается. Она – если она делает то, что он начинал подозревать – считывает. Даже сейчас. Даже темноту.

Он уснул через сорок минут. Тяжёлым, мёртвым сном без сновидений.

Телефон разбудил его в 4:17 утра. Незнакомый номер. Местный – женевский.

– Доктор Айенгар? – Женский голос. Официальный, но с трещиной – той трещиной, которая появляется в голосах людей, которые звонят в четыре утра с плохими новостями. – Это дежурная служба Женевского университета. Вы коллега доктора Маттиаса Кёллера?

Рамеш сел в кровати. Темнота. Холод.

– Да.

– Доктор Айенгар, мне нужно вам сообщить… – пауза, вдох, – произошёл инцидент. Доктор Кёллер… обнаружен внизу здания лаборатории. Окно шестого этажа. Он жив, но в критическом состоянии. Скорая помощь…

Рамеш перестал слышать. Не физически – звук продолжался, голос говорил что-то про реанимацию, про адрес больницы, про то, что полиция хочет поговорить, – но слова не собирались в значения. Он сидел в темноте, телефон у уха, и единственная мысль, которая была ясной, была не о Маттиасе.

Окно шестого этажа. Шестой этаж – кабинет Маттиаса. Не лаборатория – лаборатория в подвале. Кабинет. Зачем Маттиас был в кабинете ночью, если ушёл домой?

– Доктор Айенгар? Вы слышите?

– Да, – сказал Рамеш. – Я слышу. Я еду.

Он оделся в темноте. Не включал свет – не мог объяснить себе, почему. Нащупал джинсы, свитер, куртку. Ботинки – по форме, не по виду. Вышел.

До клиники – четырнадцать минут пешком. Он бежал. Десять минут. Женева – тёмная, мокрая, пустая. Его шаги – единственный звук, гулкий на пустых тротуарах.

Он увидел машины – полицейскую, скорую, ещё одну – с полутора кварталов. Мигалки красили фасад клиники красным и синим, ритмично, как стробоскоп, как МРТ-градиенты – щёлк-щёлк-пауза-щёлк. Группа людей у входа – полиция, медики, двое в штатском. Тротуар перед зданием огорожен лентой. Рамеш подбежал, задохнувшись – холодный воздух рвал лёгкие – и увидел на асфальте тёмное пятно, которое в мигающем свете казалось то чёрным, то багровым.

– Его увезли, – сказал полицейский. Молодой, бледный, с блокнотом. – Вы – коллега? Нам сообщили, вы последний, кто видел доктора Кёллера вчера вечером.

Рамеш кивнул. Дышал. Не мог говорить.

– Он оставил записку, – сказал полицейский. – В кабинете. На столе.

– Записку.

– Да. Рукописную. Мы зафиксировали. – Он помолчал, сверяясь с блокнотом. – Текст: «Не мог перестать смотреть в сторону камеры.»

Рамеш замер.

Мир сузился – как диафрагма объектива, уменьшающая поле зрения до одной точки. Записка. Семь слов. Те же слова, которые Маттиас сказал ему несколько часов назад в лаборатории – странные, лишённые контекста, похожие на обрывок чужого разговора. «Не могу перестать смотреть в сторону камеры.» Камеры. Не камеры наблюдения – камеры. Той, что внутри. Той структуры, что оплетает зрительный нерв и считывает сигнал.

Маттиас знал. Или – понял что-то, чего Рамеш ещё не понял. Структура не просто считывала – она тянула. Тянула взгляд в определённом направлении. «Азимут триста тридцать, элевация пятнадцать-двадцать.» Маттиас описал это с точностью военного радара, потому что он был учёным и даже собственное безумие описывал в координатах.

– Доктор Айенгар? – Полицейский. – Нам нужно задать вам вопросы. Вы можете—

– Записка, – сказал Рамеш. Голос – хриплый, сорванный бегом и холодом. – Вы сказали – на столе. Что ещё было на столе?

– Это… мне нужно уточнить у следственной группы.

– Пожалуйста. Пожалуйста, уточните. Был ли включён компьютер? Были ли открыты файлы? Была ли запущена какая-либо программа?

Полицейский посмотрел на него – с тем выражением, которое бывает у людей, когда они не понимают, почему человек, чей коллега только что выпал из окна, интересуется компьютером.

– Я… минуту.

Он отошёл. Рамеш стоял на тротуаре, под лентой, и смотрел вверх – на здание клиники, на шестой этаж, на окно. Распахнутое. Занавески – Маттиас любил тяжёлые, тёмные – вздувались на ветру, как лёгкие. Из окна – свет. Кабинет освещён.

Телефон завибрировал. Уведомление. Потом – ещё одно. И ещё.

Рамеш опустил глаза. Экран телефона – слепящий в предрассветной темноте, горячий пиксельный прямоугольник. Уведомления – не от коллег. От новостных агрегаторов. Google Alerts: «Женевский университет».

Он открыл. Первая ссылка – местное новостное агентство. Заголовок: «Пожар в подвальной лаборатории нейровизуализации Женевского университета. Один человек госпитализирован.»

Пожар.

Рамеш развернулся к зданию. Смотрел – тупо, не понимая, – пока не увидел: с другой стороны фасада, с торца, где были подвальные окна-бойницы лаборатории, поднимался дым. Не чёрный – сероватый, почти невидимый в темноте, различимый только потому, что мигалки подсвечивали его снизу.

Лаборатория горела.

Его лаборатория. Его магнит. Его данные – жёсткий диск, на котором лежали исходные файлы, сырые данные МРТ, протоколы, спектры. Бэкап – в облаке, но оригиналы – здесь, в подвале, за противопожарной дверью, которая, судя по дыму, не справилась.

Пожар. Через час после того, как Маттиас выпал из окна. Через три часа после того, как он сказал: «Не могу перестать смотреть в сторону камеры.»

Рамеш стоял на тротуаре и смотрел – на окно шестого этажа, на дым из подвала, на тёмное пятно на асфальте, которое уже обвели мелом. Два события: человек и огонь. Связь – неочевидная для полиции, которая разведёт два расследования по разным отделам. Очевидная – для Рамеша, у которого сейчас не было ничего, кроме облачного бэкапа, опубликованного препринта и страха, который пах хлоркой, озоном и мокрым февральским асфальтом, на котором расплывалось пятно.

Далеко, за озером, завыла вторая сирена – пожарная, низкая, раскачивающаяся, идущая сюда. Небо над Женевой стало чуть светлее – не от рассвета, а от дыма, подсвеченного фонарями.

Рамеш посмотрел вверх. На открытое окно шестого этажа. Занавески вздувались. За ними – свет. Записка на столе: семь слов, которые имели смысл только для человека, который знал, что внутри каждого черепа – чужая камера.

Маттиас знал. Маттиас понял раньше. И Маттиас не выдержал.

Рамеш закрыл глаза. Темнота. Фосфены. Сирены. Запах дыма. И – вокруг его зрительных нервов, в тёплом ликворе, в тишине черепной коробки – структура, которая не спала, не уставала и не закрывала глаз.

Он открыл глаза.

Смотрел на горящее здание.

И понимал: те, кто прислали анонимные письма, не блефовали. И те, кто – если они существовали – создали структуру, не были равнодушны. Препринт – в сети. Данные – в облаке. Маттиас – в реанимации. Лаборатория – в огне.