Эдуард Сероусов – Плёнка (страница 5)

Он позвонил Маттиасу.

– Получил анонимку, – сказал Рамеш. – «Удалите. Последний шанс.»

Маттиас молчал дольше, чем обычно. Три секунды. Пять.

– Я тоже, – сказал он. – Час назад.

– Ту же?

– Другую. Моя длиннее. «Вы не понимаете, что вы сделали. Отзовите препринт. Удалите данные. Это не то, чем кажется, и публикация приведёт к последствиям, которые вы не можете предвидеть.» Без подписи. Тот же ремейлер.

Рамеш сел на кровать. Простыня под ним была холодная – он не спал достаточно долго, чтобы нагреть её. Утренний свет из окна падал на пол белым прямоугольником. Женева за окном – тихая, февральская, с голыми деревьями и низким небом, которое в это время года выглядит как грязная вата.

– Это может быть коллега, – сказал Рамеш. – Кто-то из тех, кто рецензировал. Территориальная агрессия. «Моя тема, убери руки.»

– Через анонимный ремейлер?

– Люди странные.

– Не настолько.

Они помолчали. Рамеш слышал в трубке шум улицы – Маттиас шёл куда-то, ветер задувал в микрофон.

– Маттиас, ты на улице?

– Иду в лабораторию.

– Подожди, я тоже приду. Через полчаса.

– Хорошо. – Пауза. – Рамеш, одна вещь. Мне… мне показалось – я не уверен, – мне показалось, что за мной кто-то шёл от дома. Мужчина в тёмной куртке. Я оглянулся – он свернул. Скорее всего, совпадение.

– Скорее всего.

– Да.

Маттиас повесил трубку. Рамеш сидел на кровати и смотрел на телефон в руке. Экран погас. Чёрная поверхность отразила его лицо – мешки под глазами, щетина третьего дня, тот взгляд, который бывает у людей, не выспавшихся до потери контроля над мимикой. Он видел себя. И – уже не мог не думать – кто-то видел его глазами.

Паранойя, сказал он себе. Нормальная реакция на стресс, недосып и анонимные угрозы. Он встал, принял душ – горячий, до покраснения кожи, до того момента, когда пар заволок зеркало и он перестал видеть своё отражение, и это было маленькое облегчение, глупое, иррациональное, но реальное. Оделся. Вышел.

Женева встретила его холодом и мокрым ветром с озера. Он шёл по улице Каруж – мимо кафе, ещё закрытых, мимо велосипедов, прикованных к столбам, мимо людей в зимних куртках, спешащих на работу, – и каждого из них он теперь видел иначе. Мужчина на остановке, читающий телефон. Женщина с коляской. Старик с собакой. У каждого – в ликворе, вокруг зрительных нервов – та же структура. Та же сеть. Тот же метаболит. Они не знали. Они шли на работу, читали новости, выгуливали собак – и не знали, что внутри них есть что-то, что не является ими.

Рамеш дошёл до кафе на углу – «La Clémence», где он обычно покупал кофе по дороге в клинику. Девушка за стойкой – Мари, двадцать два, студентка, работает утренние смены – улыбнулась ему. «Как обычно?» Он кивнул. Она повернулась к машине, и Рамеш смотрел на её затылок – каштановые волосы, собранные в хвост, тонкая шея – и думал: прямо там, под костью, под менингеальными оболочками, в прозрачной жидкости, которая омывает мозг, – оно есть. Вокруг зрительных нервов, по которым сейчас идёт сигнал от её глаз к зрительной коре. Она видит кофемашину, и – возможно – что-то ещё видит кофемашину вместе с ней.

– Четыре двадцать, – сказала Мари.

Рамеш моргнул. Достал карту. Приложил к терминалу. Пальцы подрагивали – сухие, обезвоженные, ногти закусаны до мяса за последние двое суток, бессознательно, как делают люди, которые привыкли работать руками и у которых руки простаивают.

– Вы в порядке? – спросила Мари. Профессиональная забота: клиент выглядит нездоровым.

– Да, – сказал Рамеш. – Не выспался.

Он взял стаканчик – горячий, даже через картонный рукав – и вышел. На улице остановился. Отпил. Кофе был хороший – настоящий, не автоматный, с горчинкой и маслянистой пенкой, – и на секунду мир стал простым: февральское утро, горячий кофе, холодный воздух.

Потом телефон завибрировал.

Ещё уведомления. Двадцать три. Нет – двадцать семь. Нет – тридцать одно. Препринт подхватили. Кто-то из нейровизуалистов ретвитнул, кто-то написал тред, кто-то – научный журналист – опубликовал заметку: «Швейцарские учёные обнаружили неизвестную структуру в мозге каждого человека». Заголовок – кликбейт, но технически точный. Комментарии: восемьсот. Растут.

Рамеш листал на ходу, обжигаясь кофе и не замечая. Половина комментариев – мусор: конспирологи, инопланетяне, правительственный контроль, чипирование. Вторая половина – учёные, и среди них – раскол. Одни: «Интересно, нужно воспроизвести.» Другие: «Артефакт. Авторы не понимают физику своей последовательности.» Третьи – молчали. И молчание третьих было громче.

Рамеш заметил: несколько крупных лабораторий – Гарвард, UCL, Max Planck – не прокомментировали. Ни слова. Они – те, у кого есть магниты, есть навыки, есть данные – молчали. Это было странно. Обычно крупные лаборатории реагируют первыми – либо поддержкой, либо скептицизмом. Молчание – третий вариант, тот, которого не бывает без причины.

Он дошёл до клиники. Подвал. Лаборатория. Маттиас уже был внутри – сидел за компьютером, в той же позе, что и двое суток назад: спина прямая, руки на клавиатуре, лицо в свете экрана. Но что-то изменилось. Рамеш заметил, потому что замечал вещи – проклятие, профессия, – и то, что он заметил, было в глазах Маттиаса. Они не фокусировались. Или – точнее – фокусировались не на экране. Маттиас смотрел на монитор, но его взгляд скользил влево – в угол, где ничего не было, кроме стены и вентиляционной решётки. Скользил, возвращался, снова скользил.

– Маттиас.

– А, Рамеш. – Маттиас повернулся. Улыбнулся – или попытался. Улыбка не дошла до глаз, застряв где-то на уровне губ. – Я просматриваю отзывы.

– Ты видел, что крупные лаборатории молчат?

– Видел. – Маттиас снял очки. Протёр. Жест был тот же – привычный, автоматический, – но руки двигались медленнее, как будто он дирижировал музыкой, которая замедлялась. – Рамеш, сядь. Мне нужно кое-что тебе сказать.

Рамеш сел. Стул Летиции – вращающийся, с облезлой обивкой, пахнущий её духами – чем-то цветочным и искусственным, что всегда раздражало и что сейчас было почти утешительным, потому что было нормальным.

– Мне написал Хенрик Свенссон, – сказал Маттиас. – Из Каролинского института. Помнишь его – мы были на конференции вместе, два года назад, в Лиссабоне.

– Спектроскопист. Борода. Слишком громко смеётся.

– Он. Он написал сегодня утром. Не на рабочую почту – на личную. Сообщение короткое: «Маттиас, отзовите работу. Я не могу объяснить почему. Просто отзовите. Пожалуйста.»

Рамеш не сразу ответил. «Пожалуйста» – не академическое слово. Учёные не говорят «пожалуйста» в профессиональном контексте. Они говорят «рекомендуем», «предлагаем», «настоятельно советуем». «Пожалуйста» – это из другого языка. Из языка людей, которые боятся.

– Ты ему ответил?

– Спросил: почему. Он ответил: «Не могу. Не по почте. Не по телефону.» И перестал отвечать.

Гул магнита. Щёлк-щёлк-пауза-щёлк. Градиентные катушки тикали, как часы в пустом доме.

– Это не территориальная агрессия, – сказал Рамеш тихо. – Свенссон – не конкурент. У него другая тематика. Ему нет смысла нас давить.

– Нет.

– Значит, он знает что-то. О структуре. О том, что мы нашли. И боится.

Маттиас надел очки. Посмотрел на Рамеша – и снова его взгляд скользнул влево, к вентиляционной решётке, на долю секунды. Вернулся. Рамеш заметил.

– Маттиас, что ты делаешь?

– Что?

– Ты смотришь в сторону. В угол. Уже третий раз.

Маттиас замер. Потом – медленно, как человек, которого поймали за чем-то постыдным, – опустил взгляд на свои руки.

– Я не знаю, – сказал он. – С утра. Я не могу… мне трудно не смотреть. Как будто что-то в углу – не в этом конкретном углу, а… в определённых направлениях – привлекает глаз. Как блик. Только блика нет.

– Направлениях?

– Вверх и влево. Конкретнее – азимут примерно триста тридцать, элевация пятнадцать-двадцать градусов. – Маттиас произнёс это тем же ровным голосом, каким диктовал координаты вокселя, и именно эта ровность – точность описания собственного расстройства – заставила Рамеша похолодеть.

– Маттиас, это может быть просто усталость. Окулогирный кризис от недосыпа—

– Нет. Не кризис. Не нистагм. Глаза двигаются произвольно. Я могу смотреть, куда хочу. Но когда не контролирую – они уходят туда. – Он указал вверх и влево. – Как если бы что-то… рефлекторно. Как если бы мне нужно было видеть что-то в том направлении. Не глазами – нервом. – Он помолчал. – Я не могу перестать смотреть в сторону камеры.

Рамеш не понял. Фраза повисла в воздухе – странная, лишённая контекста, похожая на обрывок чужого разговора.

– Камеры?

Маттиас потёр лицо. Провёл ладонями от лба к подбородку – жест усталости, или отчаяния, или того промежуточного состояния, когда одно перетекает в другое.

– Не знаю, зачем я это сказал. Забудь. Усталость.

Рамеш не забыл.

Остаток третьего дня они провели в лаборатории, обрабатывая входящие запросы – семнадцать лабораторий попросили протокол последовательности, четыре – пообещали воспроизвести в течение недели. Рамеш отвечал на письма, методично, по одному, и с каждым ответом чувствовал, как пространство вокруг него уплотняется: не физически – информационно. Мир знал. Ещё не понимал – но знал. И кто-то, кто понимал, хотел, чтобы мир забыл.

Три анонимных письма пришли до обеда. Все – с разных ремейлеров, все – короткие. «Вы подвергаете опасности себя и своих близких.» «Это не то, что вы думаете. Остановитесь.» «У вас есть 48 часов.»