Эдуард Сероусов – Первые: Генезис пустоты (страница 7)

За заглушкой – небольшая ниша. Внутри: тонкие нити, похожие на оптоволокно, но не оптоволокно – что-то похожее по геометрии, но с другими характеристиками. И – что Юки нашла, осветив нишу фонариком, – крошечный резервуар с темноватой жидкостью, закрытый мембраной, которую можно было проколоть.

Она поняла, что это такое.

– Маркус. Это автоматическая точка забора биоматериала.

– Что?

– Диагностический интерфейс. Здесь – образец. Биологическая жидкость или ткань. Предназначена для анализа снаружи.

Маркус подошёл, посмотрел, кивнул медленно.

– Это значит, что они предполагали, – начал он.

– Что кто-то придёт, – закончила Юки. – Да.

Она достала из кармана набор для биопсии – стандартный полевой набор, стерильный, в одноразовых упаковках. Прокол мембраны. Образец – темноватая жидкость с несколькими клетками ткани, взятыми автоматически при разрушении резервуара. Пробирка с геномным буфером. Всё перемешала, пометила, убрала в термостатированный контейнер.

Полевой секвенатор она достала, пока контейнер нагревался до рабочей температуры. Устройство работало по принципу нанопорового секвенирования – не давало полного генома, но давало достаточный фрагмент для первичной идентификации. Время анализа при этом объёме образца – около двадцати двух минут.

Она запустила протокол и поставила таймер.

Сун ответила на очередной сеанс связи. Юки дала краткий отчёт: нашли помещение с камерами, сделали биоматериал, ждут результатов анализа. Сун молчала секунды три.

– Живые камеры, – повторила она.

– Да.

Ещё секунда.

– Понятно. Следующий сеанс через двадцать минут.

Маркус ходил между рядами. Он делал то, что Юки делала редко и что он делал почти всегда: осматривался без конкретной задачи, давал периферийному восприятию работать. Потом остановился и обернулся к ней.

– Здесь тысячи, – сказал он.

– Двести тысяч, по нашей оценке объёма. – Юки смотрела на таймер секвенатора. – Это приблизительно.

– Двести тысяч живых существ под четырьмя километрами льда. Семьдесят тысяч лет. – Он помолчал. – Это не погребение. Это ожидание.

Юки не ответила.

– Они ждут чего-то, – продолжил Маркус. – Или ждут, пока что-то закончится. – Он подошёл к ближней камере и поднёс к ней нейровизуализатор ещё раз. – Вы понимаете, что значит думать со скоростью один цикл в двести секунд? – Вопрос был риторическим – она это слышала, – но Маркус продолжил: – За наши восемь часов здесь они прожили… – он считал в уме, – меньше полутора минут субъективного времени. Для них мы не появились ещё. Мы появимся через несколько их субъективных дней.

– Или меньше.

– Или меньше, если пробуждение ускорит метаболизм. – Он убрал прибор. – Что-то должно его ускорить. Какой-то триггер.

– Мы не триггер.

– Пока.

Таймер секвенатора показал девять минут.

Результат пришёл на двадцать первой минуте – секвенатор слегка выбился из расчётного времени, и Юки занесла это отклонение в лог как потенциальный артефакт нестандартных условий среды. Потом открыла файл.

Прочитала первую строку.

Потом вторую.

Потом начало третьей, и остановилась.

Её рука сама нашла мочку левого уха. Она убрала её, потому что это была слабость, которую она не демонстрировала.

– Маркус.

– Что?

– Посмотрите сюда.

Он подошёл и встал рядом, глядя в экран секвенатора.

Данные: фрагментарный геном из образца, взятого из диагностического порта. Полный анализ невозможен на полевом оборудовании, но метрики идентификации были достаточными. Ключевая метрика – сходство последовательностей со справочными геномами базы данных.

Homo sapiens: совпадение 96,3%.

Маркус прочитал это и ничего не сказал секунд восемь. Это были долгие секунды.

– Девяносто шесть, – произнёс он наконец. – Девяносто шесть с лишним.

– Да.

– Это больше, чем у шимпанзе.

– Значительно больше.

Шимпанзе давали около девяноста восьми с половиной процентов совпадения с человеческим геномом – но это была другая метрика, с другими допущениями относительно некодирующих регионов. То, что давал секвенатор сейчас, было точнее и строже. Девяносто шесть с лишним при строгой метрике означало: это существо было ближе к человеку, чем неандертальцы – которые давали около девяноста девяти процентов, да, но это был другой вид меры. Другой масштаб родства.

– И четыре процента, которых нет в базе, – сказал Маркус. – Что там?

– Смотрите. – Юки листала файл. – Секвенатор не мог их классифицировать. Они помечены как «неизвестные последовательности, без совпадений в справочных базах».

– Это может быть деградация образца. Ошибки секвенирования.

– Может быть. – Юки закрыла файл. – Но деградация давала бы случайный шум, а не последовательности. И ошибки секвенирования – тоже. Это не выглядит как шум.

Она смотрела на существо за стенкой камеры. На закрытые глаза. На шесть пальцев, чуть согнутых в покое.

Четыре процента чего-то, чего нет ни в одной базе данных на Земле.

Или – она додумала эту мысль и тут же проверила, прежде чем произносить – уже есть?

– Мне нужно запустить сравнение, – сказала она. – Полное. Не полевое. Через основной сервер.

– Это займёт время.

– Несколько часов. – Юки сохранила файл и отправила его на сервер станции через защищённый канал. – Пусть работает. А я пока посмотрю на эти четыре процента ещё раз.

Она открыла файл на планшете и начала с самого начала.

Маркус сел на пол у одной из камер – прямо на идеально ровную и чуть изогнутую поверхность пола, скрестив ноги, как будто это было нормальной практикой – сидеть под двумястами тысячами спящих существ в темноте четыре километра под льдом. Вероятно, для него это и было нормой. Он слушал гул.

Юки читала.

«Неизвестные последовательности» секвенатора занимали несколько разделов файла, помеченных красным по умолчанию – система сама маркировала то, что не могла классифицировать. Она смотрела на них. Четыре процента от общего объёма секвенированного материала. Это было не мало: если полный геном Первых – она поймала себя на этом слове, «Первых», и не стала его убирать, оно было логичным, – был сравним с человеческим по объёму, то четыре процента составляло несколько миллионов пар нуклеотидов. Это был большой массив.

Она начала смотреть на его структуру.

Большая часть «неизвестных» последовательностей всё же имела знакомую архитектуру. Это были последовательности с открытыми рамками считывания, регуляторными элементами, сигнальными пептидами – то есть функциональные гены, просто неизвестного ей организма. Она ожидала этого: если перед ней вид, эволюционировавший параллельно Homo sapiens, его специфические гены должны были выглядеть именно так – знакомо по структуре, незнакомо по последовательности.

Но.

Она остановилась на определённом участке.

Внутри «неизвестных» четырёх процентов была неоднородность. Она не сразу её заметила – потому что смотрела на файл целиком, а неоднородность была деталью. Но теперь, сосредоточившись на конкретном участке, она видела: здесь – другое. Не просто незнакомые гены незнакомого вида. Что-то ещё.

Использование синонимичных кодонов.

Это был тонкий показатель, из тех, которые биоинформатики проверяли последними, когда всё остальное уже объяснено. Синонимичные кодоны – это разные трёхбуквенные «слова» генетического кода, кодирующие одну и ту же аминокислоту. Эволюция в каждом организме создаёт предпочтения: одни кодоны используются чаще других, и это предпочтение специфично для вида, даже для отдельных линий. По паттерну использования синонимичных кодонов можно определить, к какому организму принадлежит последовательность – это называлось «кодонным составом», и Юки работала с ним достаточно часто, чтобы узнавать аномалии.